— У Пенелопы были огромные миндалины и аденоиды, и врачи ждали её первого обращения, чтобы восстановление после операции прошло легче и быстрее, но всё стало слишком серьёзно после того, как в тринадцать лет она дважды переболела стрептококковой ангиной с вторичной инфекцией. Ты бы видела, как отец с ней носился. Он взял две недели отпуска и поставил будильники на телефоне для каждой дозы лекарства, а ещё чтобы проверять, достаточно ли она пьёт, не голодна ли и даже не скучно ли ей. Более того, у его помощника и всего нашего домашнего персонала тоже были эти уведомления. Если через пять минут после сигнала они не видели, что отец его отменил, они должны были немедленно проверить её. Она получила две разные игровые консоли, включая портативную, кучу игр, плюшевого единорога размером с неё саму и кровать побольше, чтобы единорог мог спать вместе с ней.

Я забыл это воспоминание, и оно наполняет меня теплом, к которому я не был готов.

— Когда после операции прошло несколько дней, он пригласил любимого автора Пенелопы на чай, а потом каждый вечер читал ей эту книгу, если только она не хотела смотреть документалки о природе или судебные процедуралы. Ещё он познакомил её с «Блондинкой в законе», и она ей очень понравилась.

— Звучит чудесно, — тихо смеётся Черри.

— Так и было. Правда было. И несмотря на их с Джексоном проблемы, с Джеки он был таким же. Держал его за руку, когда тот сломал руку, карабкаясь по стене, урчал успокаивающими субгармониками82 всякий раз, когда Джек плакал у стоматолога, а стоматологов он всегда ненавидел. Отец был защитником до мозга костей.

— А что насчёт Лютера?

— Лютер был… добрым. И тихим. За лето прямо перед тем, как получил своего волка, он вымахал почти на четверть метра. Все твердили, каким громадным альфой он станет. Что отцу придётся за ним приглядывать, потому что он будет сущим бедствием. Но он просто… не был таким. Он играл в футбол и пошёл в борцовскую команду, конечно, но ещё попробовал себя в театре. Успел сыграть всего в паре пьес, пока его расписание как предполагаемого наследника не стало слишком плотным.

Но было ли это чем-то глубже поверхности? Нет. Я копаю глубже, в воспоминаниях, полных паутины и слабых отголосков.

— Он очень увлекался спецэффектами в фэнтези, научной фантастике и фильмах ужасов. Раньше говорил, что хочет посетить студию, которая серьёзно этим занимается, в Австралии. Или… кажется, в Новой Зеландии? У него были все расширенные версии «Властелина колец» и «Хоббита».

— Думаешь, он стал бы актёром, если бы ему не пришлось быть альфой?

— Нет, ему, кажется, никогда особо не нравилось быть в центре внимания. Но, может, это потому, что он и так получал его слишком много как наследник альфы нашей стаи. Думаю, он скорее занялся бы закулисной работой и созданием фильмов.

Хм. По какой-то причине я никогда не думал о том, что Лютер сделал бы со своей жизнью, если бы у него был выбор. Ему всегда было суждено стать альфой.

Это было не очень справедливо, правда?

— Он был хорошим братом. После смерти мамы мне начали сниться кошмары. Тот день, когда она рухнула. До этого беременность шла отлично, так что ничто нас не предупреждало. В один момент она смеялась, а Крис растирал ей ноги, а в следующий у нас дома были все целители, которых мы только смогли достать.

Я кривлюсь, вспоминая то ужасное время.

— В кошмаре я снова и снова переживал тот день. Каждый раз пытался сделать что-то иначе, предупредить её, позвать врача, что угодно, до чего мог додуматься ребёнок и что могло бы помочь. Ничего не срабатывало. Она всегда умирала.

Слёзы застилают мне глаза, когда я внезапно сталкиваюсь со всем, что потерял, со всем, что потеряла вся моя семья. Мы пытались делать вид, будто всё в порядке, и просто жить дальше, но на самом деле никто из нас так и не оправился. Разве нет?

— Я видел, как моя мама умирает десятки раз, и каждый раз, когда просыпался с криком, Лютер был рядом. Он держал меня, пока я не переставал плакать, а потом укладывал спать в своей кровати. Слишком много ответственности для ребёнка, если честно.

— Думаешь, после смерти мамы на всех вас свалилось слишком много ответственности?

— Возможно, — делаю глубокий вдох и пытаюсь успокоить эмоции не потому, что мне стыдно, а потому, что они личные и уязвимые, а в комнате вот-вот окажется целая толпа знакомых и незнакомых людей, которые будут на меня смотреть. — Но это разговор для другого раза.

— Понимаю, — говорит Черри, и кажется, что она правда, по-настоящему понимает. — Думаю, они оба гордились бы тобой.

— Правда? — я не могу сдержать сухой, горький смешок, который вырывается из меня.

— Конечно. Почему ты говоришь это таким тоном?

Пришло ли время быть до боли честным? Возможно. Всё равно я не смог бы солгать Черри, даже если она солгала мне.

— Все те вещи, которых мой отец хотел для нас, всё, что я должен был сделать… в основном я просто его подвожу.