Я смотрю на закрытый гроб отца. Странно думать, что в нём лежит человек, которым я когда-то одновременно восхищался и которого ненавидел.

И любил?

Да. Любовь там была. Но холодная. Отстранённая. Далёкая.

Я хотел бы, чтобы всё было иначе.

— По крайней мере, ты теперь с мамой, — бормочу, рассматривая отполированное дерево крышки. Ясень, конечно, как и положено по традиции нашей семьи. — Наверное, ты должен ей пару извинений за то, как решил всё устроить.

И это ещё мягко сказано. Наша мать никогда не захотела бы, чтобы мы проводили всё время в школах-пансионах, чтобы садами занимался персонал, а наши обеды и игры тоже перешли под присмотр ещё большего количества прислуги. Она всегда говорила, что наше богатство слишком легко позволяет нас разделить, и, полагаю, была права.

— Передай ей, что мы все по ней скучаем, хорошо? Но я прослежу, чтобы прошло ещё немало времени, прежде чем кто-то из нас к вам присоединится.

И я имею это в виду каждой клеточкой своего существа.

Всю взрослую жизнь я пытался вылепить из себя идеального среднего сына, чем бы это ни было, но насколько бесполезным это оказалось? Я больше не собираюсь тратить время на все эти глупые условности. Старший. Младший. Средний ребёнок. Какое значение имеет хоть что-то из этого, когда двое членов моей семьи лежат в гробах передо мной?

Я перехожу к гробу Лютера и знаю, что его сохранённая рука специально согнута вокруг урны, в которой лежит то немногое, что команда судмедэкспертов смогла извлечь из месива, оставшегося от службы безопасности. Я хотел бы ещё раз посмотреть на его лицо, но такой возможности просто нет. Её у нас украли, отняли… Мы не знаем кто, но я уверен до глубины души: они зло. Иначе быть не может.

Враги у нас, конечно, есть. У какой волчьей стаи их нет? И найдутся те, кто, без сомнения, хотел бы свергнуть любую из трёх семей перевёртышей, правящих Восточным побережьем. Но трудно представить, что кто-то из них зашёл бы настолько далеко, когда последняя официальная война стай была ещё в далёкой юности моего отца.

— Привет, Лютер, — бормочу я, проводя рукой по его гробу. Это не совсем то же самое, что держать его за руку, но когда мы вообще в последний раз это делали? Расписание Лютера как старшего сына и наследника было забито под завязку и даже больше. То немногое свободное время, что у него было, он проводил, убегая в волчьей форме, чтобы снять стресс, или занимаясь чем-то в одиночку. Всегда сам по себе. Раньше я никогда об этом не думал, но теперь не могу не задаваться вопросом: сломался ли он под давлением так же, как Крис к нему рвался? Или, может, он смирился со своей участью. Откуда мне знать, если я никогда с ним не разговаривал?

Конечно, мы говорили свои «привет» и «пока». Свои «как дела». Говорили о наших обязанностях. Но ничего сверх этого. Я не знаю, оставался ли его любимым фильмом «Нечто» Джона Карпентера. Я даже не знаю, любил ли он суши. А ведь мы братья.

Были.

Это время закончилось. Оно исчезло прежде, чем я вообще понял, что такое возможно, а теперь я… я…

Кто я?

Больше не третий сын, больше не средний ребёнок. Я столько лет строил себя вокруг этой роли. Что от меня осталось, если её больше нет?

— Тук-тук, — произносит мягкий голос вместе с тихим стуком в дверь.

— Входи.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, что это Черри, и я слушаю, как она входит в зал прощания и медленно подходит ко мне.

— Люди только начинают прибывать. У нас часть охраны работает парковщиками, и прямо сейчас они проводят скрытые проверки и докладывают обо всём.

— Уверен, все эти данные радуют Криса, — бормочу, всё ещё глядя на гроб Лютера. Боже, я даже не знаю, чем мой старший брат любил заниматься, чтобы расслабиться, кроме бега. Играл ли он в видеоигры, как Джексон? Читал, как Крис? Гладил ближайшее животное, какое мог найти, как Пенелопа?

— Забавно, а я бы подумала, что куча данных — это скорее твоё.

Она права. Обычно я находил бы утешение в цифрах и наборах данных. Потому что именно это я приносил в семью.

Всё, конечно, сильно изменилось.

— Когда-то было. Теперь уже не так помогает.

Черри кладёт руку мне на предплечье.

— Хочешь поговорить о настоящем шедевре, который ты тут рисуешь?

Я улыбаюсь — едва заметно, но всё же. Трудно поверить, что прошло чуть больше полутора недель с тех пор, как я вошёл в то жуткое место преступления, а потом встретил не-совсем-экстрасенса. С тех пор как ей пришла идея использовать похороны как ловушку, наши дни слились в сплошную подготовку.

Я до сих пор не в особом восторге от мысли, что Пенелопа покинула своё безопасное место, чтобы рисковать жизнью вместе с нами в Америке, но, к счастью, она добралась домой с целым сопровождением охраны после частного рейса вместо обычного коммерческого. И хотя я был так рад увидеть её и впервые за два года обнять, мне всё равно очень не по себе от того, что она так напрямую оказалась в опасности.