Вгоняю колено ему в пах со всей силой, какую могу собрать. Дядя издает звук, похожий на крик раненого зверя, и сгибается пополам. Но я еще не закончила. Звонко бью его по лицу, глядя, как он шатается.

— Тронь меня снова, — рычу, встряхивая ладонь, — и я заставлю тебя умолять о чем-то столь милосердном, как сломанная шея.

Идрис двигает челюстью, глаза пылают.

— Ты плел истории так долго, что, наверное, уже сам веришь в собственную чушь, — говорю я. — Давай. Попытайся прикончить меня. Подари им еще одну мученицу и посмотрим, продержишься ли ты, когда все они осознают, что я — единственная причина, по которой у тебя всё еще есть трон, чтобы мочиться на него. Они терпели тебя, потому что мы с Бриони удерживали Хеллевиг. Думаешь, продержишься хоть день, когда правда выйдет наружу? Давай, дядя. Убей меня, трусливый ублюдок.

— Убирайся, — в этот раз в его голосе проскальзывает первая жалкая нотка неуверенности.

— Ты не правитель, — произношу тихо и злобно. — Жалкий, убогий мужичонка, цепляющийся за титул, которого никогда не заслуживал.

Идрис выглядит так, будто снова хочет броситься на меня.

— Запомни этот миг, — говорю ему. — День, когда ты потерял Лусени. И это не потому, что Вечный подставил нас или Бриони умерла. Нет, потому, что ты — трусливое, никчемное дерьмо, заслуживающее ножа в спину.

Вылетаю за дверь и на полпути по коридору втягиваю содрогающийся вдох, похожий на глотание битого стекла.

Метка на запястье пульсирует — Метка Алексиоса, связывающая служением. Ему. Покрову. Пальцами проскальзываю под золотой браслет и обвожу клеймо, раздумывая.

Слышала, боги способны чувствовать тех, кого Отметили, — любую молитву, посланную по каналу связи, наши мысли, отчаянные мольбы. Провела каждый день с момента первого подношения, тренируя разум быть крепостью. Никаких блуждающих мыслей наружу.

Впервые в жизни я открываю себя.

Этого ли ты хотел, когда отозвал Метку моей сестры? — думаю, выталкивая мысль, словно стрелы. — Хаоса на улицах? Оставил мне беспорядок, который нужно расчищать, потому что не мог стерпеть, что они любили ее больше, чем боялись тебя.

Тишина, — вот ответ. Не то чтобы я ожидала иного. Боги не снисходят до общения с насекомыми, которых перетирают под сапогами.

Снова подпираю ментальные щиты непроницаемым психическим барьером. У меня есть неотложные заботы. Горло ноет там, где его хватал Идрис, но я высоко держу голову, шагая по коридору.

Кас пристраивается рядом, подстраиваясь под мой шаг.

— Ваше Высочество…

— Мне нужны цифры, — говорю, обрывая его. — Подсчитай лоялистов в каждой ветви дворцового хозяйства, вплоть до судомоек. В первую очередь тех, кто был ближе всего ко мне во время регентства.

— Дайте несколько дней, — произносит он. Кас медлит. — Ваше Высочество, у нас может не оказаться достаточно…

— Да, я предположу, что все слышали версию событий, где мне суждено привести Лусени к краху, потому что я была первой женщиной, правившей временно. Знаю, какую историю состряпал мой дядя, когда вернулся из пьяного угара и уселся своей никчемной задницей обратно на трон.

Может, Идрис и ушел от фактического управления королевством, но у него всегда был дар контролировать повествование. Ложь — единственное, что он делает с каким-либо подобием компетенции.

— Они не осознаю́т, как мы близки к крушению, — мрачно произносит Кас. — Всё еще думают, что Ваш дядя советовал Вам, когда Вы были регентом.

— Тогда заставь их понять. Он становится всё более нестабильным. У нас нет роскоши ждать.

— Розы стали счастливее.

— Розы стали счастливее.

Цепенею при звуке голоса Волка. Его запах окутывает — смесь цитруса, хвои и магии.

Прошло три дня. Три дня он избегал меня. Приходил в мою комнату ночью, исцелял раны и уходил. Холодно. Машинально. Никаких привычных долгих касаний. С тех пор как…

Это убивает тебя, да? Желать меня?

Стиснув зубы, сажусь на пятки и злобно гляжу на него снизу вверх — и сразу жалею об этом.

Каждый день забываю, насколько Волк красив, и каждый день меня снова бьет наотмашь эта красота. Темные брюки низко сидят на узких бедрах. Черная рубашка натянута на груди, облегая широкие плечи и застегиваясь под крыльями. Его темные волосы взъерошены, будто он только что встал с кровати.

Или кувыркался в ней с кем-то.

Кислый привкус наполняет рот при этой мысли.

В Хеллевиге есть поговорка: самые сладкие яды завернуты в мед. Никогда не видела ничего, что воплощало бы это предостережение лучше, чем самец, стоящий передо мной. Нечто настолько прекрасное, что забываешь, кто он на самом деле. Хищник.

Тяжело сглатываю и с трудом возвращаю внимание к сорнякам, атакуя их с удвоенной яростью.

— Может, они просто рады, что хоть кто-то наконец обращает на них внимание. Беспечный хозяин был чересчур занят, притворяясь, что меня не существует.

Готова спорить, желание сжирает тебя. Заживо.