Делаю, как он говорит, сосредотачиваясь на стуке его сердца под моими пальцами, на подъеме и спаде груди, пока подгоняю свои вдохи под его. Постепенно, шаг за шагом, мой бешеный пульс начинает успокаиваться.

— Вот так, — бормочет Волк. — Именно так. Не своди с меня глаз и держи дыхание ровным. Сможешь сделать это для меня?

Выпускаю дрожащий выдох и киваю.

— Сейчас разверну тебя. И когда отпущу, хочу, чтобы ты раскинула руки широко, словно это крылья. Представь, что паришь. Что ты безгранична и ничем не связана. Понимаешь?

— Да, — говорю я.

Ладони Волка нежны, пока он разворачивает меня — одна рука обхватывает талию, а другая ровно и крепко давит между лопаток, — пока между мной и морем внизу не остается ничего.

— Руки в стороны. Глаза наверх. Ты сейчас упадешь, и я тебя поймаю, — его губы задевают мое ухо. — Я всегда буду ловить тебя.

И затем он отпускает.

На один миг я зависаю в воздухе. Невесома. Всё во мне судорожно сжимается, крича не так, не так, не так…

Руки Волка смыкаются вокруг, притягивая к нему.

— Дыши. Я держу тебя, — его сердце гудит напротив моего позвоночника. — Ты доверяешь мне?

Слово ударяет, точно клинок меж ребер. Доверие — такая малая, простая вещь, и вручить ее божеству, которое собирается меня убить, — слишком опасно. Так глупо.

Но я не хочу, чтобы это заканчивалось, пока нет.

— Только сегодня, — говорю я. — На это мгновение я доверяю тебе.

Его выдох проносится по моему затылку.

— Тогда падай, Девалиант. Падай и лети.

И он отпускает меня.

На этот раз я не борюсь с падением. Сдаюсь неумолимой тяге притяжения — рывку и падению, головокружительному толчку. Такая же несвязанная и свободная, как птицы, кружащие наверху.

Сильные руки выхватывают меня из пике. Врезаюсь в грудь Волка с задохнувшимся выкриком, ладони ложатся ему на плечи.

Он усмехается.

— Еще раз?

— Еще раз, — отзываюсь, улыбаясь в ответ.

Теряю счет минутам. Падениям и подхватам, приливам страха, и возбуждения, и невозможной радости. Всё, что знаю, — его тело, прижатое к моему, стук его сердца в моих ушах. Позволяю страху и сомнению отпасть — всем жестким, уродливым вещам, спутанным, как крапива, вокруг моего сердца. Никакого прошлого между нами. Никакой ненависти, никаких осколков и ран. Только ветер, небо и море. Мы двое вздымаемся и падаем, падаем и вздымаемся.

Широко раскидываю руки и представляю себя дрейфующей, невесомой. И когда опрокидываюсь обратно в небо, это больше не падение. Это полет.

Волк всегда рядом, чтобы поймать меня.

Отдаюсь напору, позволяю возбуждению петь по венам, и когда он притягивает меня к себе после последнего пике, я смеюсь — дико, почти задыхаясь. Чувствую себя невероятно легкой.

Башня появляется слишком скоро. Волк приземляется посреди сада, его ладони сжимаются на моих бедрах, прежде чем он опускает меня на ноги.

Долгий миг мы просто смотрим друг на друга, дыхание замедляется.

— Почему? — спрашиваю я. — Почему ты сделал это для меня?

Его костяшки задевают мою щеку. Борюсь с желанием податься навстречу, поймать это мимолетное тепло.

— Тебе это было нужно, — говорит он. — И, возможно, мне тоже.

Почти касаюсь его в ответ. Почти беру его лицо в ладони и вкладываю все мои слова в прикосновение пальцев к коже. Потому что на какое-то время мы оба искали одну и ту же безымянную вещь там, над волнами. Оба желали. Оба не могли облечь странную тоску в слова.

Но затем он отступает на шаг и роняет ладонь.

— Доброй ночи, Девалиант.

Слова прохладны. Вежливы. Напоминание о том, кто мы и что такое, — реальность, завернутая в бессмысленные любезности.

Воздух пахнет страхом.

Воздух пахнет страхом.

Есть особый букет, который источают люди, когда знают, что смерть близка. Обычно люблю не торопиться, вдыхая его, смакуя тишину перед работой. Виды, звуки и запахи очередной обреченной деревни.

Но этой ночью я на охоте не один.

— У маленькой демонстрации есть цель, или мы просто любуемся видом?

Бастьен присоединяется ко мне на утесе, белые волосы отливают серебром в лунном свете. Мы с братом одинакового сложения — высокие, широкоплечие, созданные для битвы. Наши крылья раньше прекрасно контрастировали: его звездно-черные и мое сияющее золото. Теперь тени клубятся там, где должны быть перья, — напоминание о том, что было украдено.

На мгновение становлюсь на столетия моложе — стою с братом в другом городе. До войны. До пыток. До того, как три дня вливал в него магию, пока он кричал, а тени прорастали из шрамов на спине.

И я едва не убил нас обоих.

Разминаю плечи.

— Убийство — как секс. Люблю растягивать удовольствие, прежде чем погрузиться.