Сглатываю всплеск горечи от того, как легко он орудует нашим общим прошлым, точно кинжалом, нацеленным в грудь.

— Ты никогда не торгуешься за человеческие жизни.

Он издает короткий, безрадостный смешок.

— Потому что я всё еще давлюсь последней сделкой, которую заключил с одной из них. Последствия раскалывают мой череп надвое. Будь благодарен, что делаю исключение для моего любимого Волка.

— Значит, таков мои выбор? Спасти ее или убить?

— Да, — говорит он просто. — Выбирай.

Он представляет всё таким… простым, словно не просит меня взломать грудную клетку, выковырнуть осколок души этой женщины и прибить его к моей.

— Моя мать учила меня, что это гнусно — ставить Метку кому-то, не связавшись с ним душой. Это священно. Только для Избранных32.

Для тех, кто заслужил право касаться твоих крыльев, разделять дыхание и знать душу. Связаться душой — значит подставить свою яремную вену чьим-то зубам и сказать: Вот, здесь я мягче всего. Здесь я сломаюсь. Не поставлю Метку никому, с кем не готов связаться душой.

— Что ж, твоя мать мертва, как и все, кто верил в какую-либо священность. Осталось лишь это. Вот — наш выбор, — он снова дергает подбородком в сторону женщины. — Решай. Убей ее быстро, или я растяну это надолго. Сам знаешь — сделаю.

Так что повинуюсь, потому что я его Волк — его оружие. А оружие не может выбирать, не по-настоящему. Оно просто режет.

Женщина стискивает мертвого возлюбленного крепче.

— Прошу, — шепчет она. — Прошу.

— Тс-с, — произношу я.

Ладонь смыкается на ее горле, пульс трепещет, словно пойманная птица. Резким, точным движением ломаю ей позвоночник и роняю наземь.

Алексиос смотрит на меня.

— Никогда больше не проси меня о милосердии, — он разворачивается, собираясь уйти, но затем останавливается. — И последнее. Тело принцессы — ты нашел его?

Сохраняю лицо бесстрастным.

— Пока нет. Скорее всего, падальщики уже добрались. Но я найду ее для тебя.

Когда сам закончу с Девалиант.

— Уж постарайся.

Что-то опасное мелькает в выражении его лица — предостережение о том, что он сделает, если ее труп не будет найден. Гром прокатывается по небу, молния вспыхивает, окрашивая всё резким белым светом — разрушенные дома, разбросанные тела, кровь, чернеющую на земле. Настроение Алексиоса дает о себе знать. Его крылья шелестят, когда Бог уходит в знак того, что разговор окончен.

— Приведи себя в порядок, — бросает он через плечо. — Разит, как от скотобойни.

Парящие острова Целестис усеивают горизонт, словно жемчужная нить.

Парящие острова Целестис усеивают горизонт, словно жемчужная нить.

Часто называемый венценосной драгоценностью Астерии, город представляет собой захватывающее дух пространство хрустальных шпилей на фоне пятен буйной зелени. Замысловатые небесные сады парят над головой, отягощенные свисающими лозами и светящимися цветами. Бассейны звездного света, разбросанные по ландшафту, соединены мостами меж островов, заканчиваясь водопадами, что каскадом обрушиваются с отвесных скал в бушующее внизу море.

Сворачиваю на запад, к самому малому острову в цепи. Обитель Зефир царит на скальном утесе — изящный шпиль, оплетенный светящимися голубыми охранными знаками вокруг каждой колонны и арочного окна, — предупреждение непрошеным гостям держаться подальше. Но я знаю начальницу шпионов Алексиоса с младенчества, и она — одна из, от силы, семи божеств, которым я доверяю. Ну, «доверяю» — сильно сказано, назовем это уверенной апатией. Сомневаюсь, что она пырнет меня без веской причины.

Скорее всего.

Опускаюсь на посадочную платформу, сапоги оставляют кровавые отпечатки. Запах металла и кожи сгущается, пока шагаю к небольшому зданию прямо подле небесного сада.

Мастерская Зефир — уютное пространство со сводчатыми потолками и мраморными колоннами, инкрустированными рунами для усиления магии. Верстаки и столы сдвинуты вдоль каждой стены, заваленные незаконченными работами — струящейся тканью бального платья, кожаной броней, тренировочными одеяниями. Зефир создает любую одежду или вещь за должную цену.

— Ты капаешь на мой пол, выродок.

Выдыхаю смешок, оборачиваясь.

Зефир стоит в дверном проеме, черные крылья плотно прижаты к спине. Она — воплощение сухих мышц и острых граней, всегда застегнута на все пуговицы и безупречна, темные волосы туго стянуты в косу. Светло-коричневая кожа мерцает в свете рун. У нее элегантное лицо, из того рода миловидности, что не задерживается в памяти надолго, — пока не увидишь ее глаза. Один черный, другой серебряный. Ни одно другое божество в мире не разделяет с ней эти радужки.

— Забавно, — произношу я. — Думал, ты уже привыкла к крови.

— На поле боя? Да. В моем доме? Решительно нет. Стоит выволочь тебя на задний двор и окунуть в бассейн.

— Пришлю тебе уборочную бригаду.