— Даю слово, — делаю паузу, размышляя. — Когда будешь тренировать ее, целься по уязвимым местам. Хочу, чтобы инстинкт убийцы был вколочен ей прямо в череп. Это сделает всё интереснее.

Амара встряхивает крыльями, готовясь взлететь.

— Ты больной ублюдок, знаешь? — ее губы кривятся. — Прибуду в твою башню с первыми лучами солнца.

— Стой. Еще кое-что.

Она оглядывается через плечо.

— Что теперь? Нужны советы по правильному уходу за питомцем? Учебник по содержанию принцесс в неволе?

Медлю, подыскивая верные слова. Тут потребуется деликатный подход.

— Девчонка ныла насчет одежды. Базовое дерьмо. Необходимое.

— Не понимаю, с какой стати это меня касается.

— Ну, это навело меня на мысль. Что является противоположностью этому необходимому?

Она прищуривается, глядя на меня.

— Это твоя неуклюжая попытка спросить, какие подарки стоит принести твоей ручной смертной? Потому что это очаровательно в каком-то безумном, извращенном смысле.

Я вот-вот сломаю каждую кость в ее крыльях, возможно, дважды.

— Это не подарок. Любопытно посмотреть, что она сделает.

С такой мягкостью. Вещами, которые ей никогда не позволяли иметь.

— Дай-ка уточнить, — она зажимает переносицу. — Ты хочешь, чтобы я помогла тебе побаловать девушку, которую ты планируешь убить?

— Меньше комментариев, больше ответов.

— Сладости, — произносит она после раздумывающей паузы. — Чем изысканнее, тем лучше, — она качает головой. — Почему кажется, что я пожалею, что сказала тебе это?

Игнорирую это, разум уже вовсю строит планы. Миниатюрные пирожные с амброзией. Фрукты, политые медом. Буду скармливать их Девалиант с рук, кусочек за кусочком — славная прелюдия перед тем, как убью ее.

— Что еще? — спрашиваю, оттаскивая себя от края рассеянности.

— Дай ей вести. Что-то подсказывает, — свобода воли и независимость были в дефиците у Принцессы Крови, — крылья Амары подрагивают. — Может, если дашь ей немного свободы, она огрызнется жестче. Покажет, из чего она сделана.

Да, это хорошо. Девалиант всю жизнь была Якорем для Покрова, лишенная выбора. Кажется, ей понравилось чувствовать власть, когда она кромсала меня кинжалом.

— Совет, — Амара одаряет меня взглядом отвращения. — Когда пойдешь к ней позже, постарайся не быть покрытым человеческими потрохами, дикарь.

Затем она улетает прочь с резким взмахом крыльев.

Ну что ж.

Я поворачиваюсь обратно к деревне и вбираю еще один глоток терпкого воздуха, любуясь причудливыми домиками, пока они не стали щебнем.

Время браться за дело.

Сила загорается во мне, одним толчком крыльев вниз взмываю в небо. Крики взрываются, когда врываюсь в здание. Кто-то пытается пробежать мимо, но я хватаю его за горло и сжимаю, пока что-то не хрустит.

Первая смерть всегда самая трудная. После нее я становлюсь тем чудовищем, каким они меня сделали.

В бойне есть свое искусство. Поэзия в том, как ломаются кости и поддается плоть. У тебя руки художника, — сказала Девалиант, и она была права. Я мастеровитый художник, и сегодня ночью это поселение — мой холст, шедевр насилия. Кровь на фоне красных оттенков угасающего света, руины, очерченные линиями зеленовато-голубого, звезды, мерцающие над резней.

Раскрашиваю этот мир своей яростью.

Шепот проносится сквозь мысли, призрак голоса матери: Разрушать легко, сынок. Любой зверь способен что-то разорвать.

— Заткнись, — бормочу я, сокрушая очередное горло. — Просто, блядь, заткнись.

Какой-то человек пытается молить о пощаде, но я едва слышу стоны сквозь гул в голове, когда на меня обрушивается потоп воспоминаний. Вспышки образов: уничтоженные города в Сциллари, все наши мертвые, погребальные костры, воздвигнутые до самого неба. Эти люди растратили мир, за который мы заплатили жизнями и рассудком.

Трех сотен лет недостаточно, чтобы забыть. Месть — жестокий хозяин, и он никогда не дает мне отдыхать.

К тому моменту, как последнее тело падает наземь, в ушах звенит тишина. Я насквозь пропитан кровью, под которой едва угадывается одежда. Вонь смерти подавляет всё. Выпрямляюсь и неторопливо обозреваю пустошь, которую сотворил: некогда процветающее поселение превратилось в щебень и пыль.

После резни всегда наступает странное затишье — особый звук для каждого места. Здесь это плеск далеких волн и ритмичный скрежет морских камней, воркование птиц в отдалении. И в этой тишине приходят чересчур громкие мысли.

Я хочу выпить.

Хочу вернуть брата — такого, каким он был до войны.

Помнишь, когда ты был кем-то большим? Когда носил корону, а не ошейник?

Заталкиваю образы обратно, где им самое место, — в запертой шкатулке в моей груди, где я храню все свои слабости. В этой работе нет места чувствам.