Мой рот изгибается в медленной усмешке.

— Даю слово. Никаких Меток. Только соглашение между божеством и его новой игрушкой.

Ее глаза вспыхивают. Она сверлит меня взглядом так, словно уже просчитывает способы убить меня. У нее не выйдет, но я бы восхитился попыткой.

— Останусь, если ты никогда больше так меня не назовешь.

Легонько сдавливаю ее горло в напоминание, что я достаточно милосерден, чтобы позволять ей вести переговоры, хотя могу разорвать девушку.

— Ты останешься, потому что нуждаешься в моем милосердии больше, чем я — в твоем развлечении, — наклоняюсь ближе, шепча: — Так что я буду называть тебя так, как захочу, блядь. Игрушка. Питомец. Моя. Всё еще согласна?

Ее губа задирается в милом оскале.

— Ладно. По рукам.

И вот так просто я заполучил себе Девалиант, с которой теперь могу поиграть.

Черт, как же я люблю закаты.

Черт, как же я люблю закаты.

Есть что-то свирепое в этом последнем всполохе цвета, разливающемся по горизонту, — в том, как золото сгорает в кронах деревьев, прежде чем тьма поглощает всё. Ночь всегда побеждает, в конце концов. Ежедневная казнь, устраиваемая самой природой.

Глубоко вдыхаю, наполняя легкие ароматом зелени, соли и предвестием надвигающейся бури. Внизу волны Рионского моря разбиваются о скалы. Деревушка Кекса раскинулась вдоль побережья: ее причудливые домики и извилистые мощеные улочки пусты и хранят покой. Голубые и розовые цветы льются из оконных ящиков. Ветер с хлопком подхватывает ткань на бельевых веревках, протянутых между домами. Чайки кружат надо мной, прорезая воздух своими криками.

Милое местечко. Жаль, что придется разнести его на куски.

Волк.

Голос Алексиоса хлещет сквозь сознание, нетерпеливый.

Кончай валять дурака и заканчивай работу.

Крылья подрагивают от раздражения.

Сперва наслажусь видом. Впитаю атмосферу.

Я хочу, чтобы деревня была уничтожена к восходу луны.

Голос Алексиоса гремит в голове, его недовольство болезненным разрядом бьет по нервам.

Ментальная связь разрывается со злобным выкрутом, оставляя во рту привкус меди. Язык ощупывает рассеченную плоть щеки. Алексиос всегда был драматичным ублюдком, любившим приправлять приказы беспричинной жестокостью. Три сотни лет этого дерьма, а он всё еще считает боль эффективным мотиватором.

Снова обвожу взглядом Кексу. Весь этот шарм — а завтра всё это будет стерто с карты из-за вековечной человеческой слабости: гордыни. В данном случае — в массовом масштабе. Вся эта деревня решила забросить местный храм и перестать платить подношения. Они устроили голосование, наглые скоты.

В этом беда удаленных общин. Они почти никогда не видят богов, если и видят вообще. Мы для них что-то вроде сказки на ночь, мифа, чтобы пугать детей, заставляя капнуть кровью в сборные желоба. Старейшины, заставшие войну, разорвавшую Вартену, давно ушли, а их потомки размякли. Обленились. Они никогда не видели кровопролития, кроме ритуального укола пальца раз в две недели, и начинают думать: «А ради чего всё это?» Потому что Мир существует с того самого дня, как их вытолкнули из утробы, и никто не осознает, что цена за него была уплачена кровью. Их предков, моей матери, моего брата, моей.

Как и чересчур многие вартенцы, они забыли, каково это — глядеть смерти в лицо.

Когда на их запястьях появились метки клятвопреступников, до толстых черепов наконец дошло, что они не укрылись от внимания Алексиоса. Никто не сможет. Некоторые пытались бежать, но я выследил их несколько дней назад. Почти милосердие, что я здесь — пожать остальное. Страх — своего рода маленькая смерть.

Перья шелестят надо мной, Амара падает с неба, взмахнув угольно-черными крыльями. Закат просвечивает сквозь ее волосы, окрашивая светло-лиловые пряди полосами алого.

— Чего тебе на этот раз? — спрашивает она, голос резок от раздражения. — Я, кажется, просила не беспокоить меня, если только миры не рушатся.

Не смотрю на нее.

— Однако ты здесь. Вечно появляешься. Скучала? В этом дело?

Она фыркает.

— Высокомерие выглядит на тебе еще менее привлекательным, чем кровавые пятна и могильная грязь. Не понимаю, как ты сам себя выносишь.

Смех разгорается в груди вопреки всему.

— Даже злодеи устают от собственных отражений, — сухо говорю я. — Буду краток, пока к нам не присоединился Алексиос. Не хотелось бы, чтобы он застукал тебя. Дело в девчонке.

Амара сплетает пальцы, в ее глазах вспыхивает интерес.

— Она сопротивлялась, когда ты убивал ее, или просто лежала, как послушная маленькая жертва? Мне ждать благодарности за то, что принесла тебе Девалиант на убой после трех столетий запрета на убийство?

— Девалиант останется в башне.

Ее рот приоткрывается.

— Что? Надолго?

Пожимаю плечами.

— На обозримое будущее.