Среди руин что-то шевелится. Пробираюсь сквозь обломки к остаткам того, что, наверное, было очаровательной маленькой ратушей минут двадцать назад. Там ютится женщина — сгорбленная, дрожащая, в ее объятиях мужчина. Узнаю труп, когда вижу его, а этот прочно, решительно мертв — и я его убийца.

Смотрю на женщину, склонившуюся над погибшим возлюбленным, — метка клятвопреступницы мерцает на ее запястье. Свидетельство вины. Она поклялась своей жизнью Соглашениям и отреклась. Не исполнила долг.

Мне следовало бы закончить это. Избавить ее от страданий и на том завершить вечер. Это было бы милосердием, звезды знают, я не по части милосердных дел, но…

В ее горе есть то-то гипнотическое. Женщина потеряла всё за одну ночь, весь ее мир превратился в пепел, и это похоже на противостояние зеркальному отражению — ужасно и до дрожи знакомо.

Но столетия утрат и долга выдолбили всё мягкое и нежное во мне, что должно было помешать стать тем королем, коим Сциллари обрекла меня быть. Теперь я смотрю на эту женщину, образы заполняют голову: золотые шпили, осыпающиеся в прах. Воздух в Турпори, смердящий телами. Мой брат, сломленный и истекающий кровью, опирающийся на мое плечо, пока мы пробирались по улицам, разнесенным в щепки людьми с помощью украденной магии.

Шелест крыльев вырывает меня из воспоминания. Не оборачиваюсь. Узнал бы эту ауру где угодно — холодную до онемения.

— Ты пропустил одну, — произносит Алексиос.

Не свожу глаз с женщины.

— Не знал, что ты так пристально следишь за мной.

— Кому-то приходится, — он встает рядом, складывая крылья. Радужки светятся в тусклом свете — того же цвета, что и кровь на моей одежде. — Особенно когда ты медлишь над простыми казнями, — его дыхание призрачно касается уха, когда он наклоняется ближе. — Маленькая принцесса поимела твои мозги и забралась слишком глубоко под кожу? В этом дело?

Моя рука взлетает вперед, смыкаясь на его запястье.

— Не надо.

— Или что? — его улыбка глумлива.

— Не надо, — повторяю очень тихо. — Никаких игр. Не сегодня.

Игривое выражение меркнет, сменяясь внезапным пониманием.

— Ты думаешь о Турпори.

Это не вопрос. Он понимает меня слишком хорошо, знает все шрамы, словно они — его собственные. В конце концов, он нашел меня посреди руин и предложил цель, когда всё, чего я хотел, — чтобы миры истекали кровью так же, как я.

Киваю.

— Запихай эти воспоминания обратно в шкатулку, — его голос почти мягок. — Запри их там.

Не могу не посмотреть на женщину. Какая-то странная тяжесть оседает в груди, пока крики эхом отдаются из запертой шкатулки воспоминаний.

— Никогда не думал попробовать милосердие? Для разнообразия?

Алексиос резко поворачивает голову ко мне, глаза пылают внутренним светом.

— Ты не можешь говорить это всерьез.

— Мысленный эксперимент.

— Не начинай со мной эту хрень. Один человек пропускает подношение? Ладно. Но затем еще один, и еще, и вскоре я захлебываюсь под давлением тысячи нарушенных клятв. Так что не стой тут и не читай мне проповеди о милосердии, когда не несешь то, что несу я.

В этот миг он не Вечный Астерии. Просто мужчина, сгибающийся под своей ношей — Покровом, запущенными подношениями и двумя мирами, взваленными на плечи.

— Если тебе ее так жаль, — он указывает на женщину, — давай, поставь Метку. Посмотрим, как долго продлится твое сострадание, когда каждая ее мысль будет вливаться в твой череп, а ее постоянное существование — давить на твое.

Я медлю. В его глазах лихорадочный блеск, который мне не нравится, — маниакальная энергия, вибрирующая под кожей. Он трещит по швам, и я не уверен, что хочу быть рядом и увидеть во что он превратится, когда окончательно потеряет контроль.

— Это не работает, — произношу, пробираясь сквозь минное поле его настроения. — Вбивать покорность — не решение. Вартенцы и так нас ненавидят, и однажды к нашему порогу придет еще одна война.

— Тогда дай мне альтернативу крови и подношениям, — он разводит руками. — Скажи, как еще удерживать миры в порядке и поддерживать Покров без жертв. Давай, просвети меня.

— Ты мог бы попробовать показываться раз в столетие. Собирать толпы, говорить с ними. Это не пошло бы против пункта Соглашений о вмешательстве в правление Девалиантов, если бы ты…

— Не могу, — произносит он сквозь зубы.

Слова ввергают меня в шок.

— В смысле «не могу»?

— Их голоса становятся чересчур громкими, — он постукивает по виску. — Не слышу их, когда они мертвы, потому и предпочитаю навещать трупы.

Я знал, что он может чувствовать Отмеченных и иногда слышать их мысли. Не осознавал, что близость обостряет связь до такой степени, что это физически мучительно для него. Но, с другой стороны, ни один Бог в истории не связывал себя таким количеством Меток, как Алексиос. Ни один Бог не удерживал целый барьер миров одной лишь собственной силой.

— Когда-то ты пришел ко мне, одержимый жаждой мести, — продолжает он со вздохом, — полный решимости заставить людей заплатить за то, что они сделали с нашим народом. Ты понимал, почему это был наш единственный путь. Так что, если хочешь пощады для нее, что готов отдать взамен?