Мне следует играть в привратника. Следует провернуть нож, пока она не поймет в точности, что значит быть в милости чудовища. И всё же…

Я тебе не тюремщик, — сказал ей однажды. И именно это имел в виду.

— Завтра, — говорю отрывисто.

Девалиант одаряет меня благодарной улыбкой.

— Откуда у тебя тома времен до разделения миров? — спрашивает она, продолжая идти меж стеллажей. — Думала, все записи той эпохи были утрачены в Великом Сожжении, когда Урнийские Архивы пали перед человеческими солдатами.

— Не все. Некоторые были вывезены контрабандой в годы, предшествовавшие пограничным войнам между Астерией и Вартеной, когда обстановка накалялась.

Она делает паузу.

— Ты сражался в той войне.

Воспоминания колотят изнутри о свод черепа. Вкус пепла, крики. Окровавленная, скользкая рука брата, стискивающая мою, пока его лицо искажается в агонии.

Покончи с этим. Пожалуйста. Так больно.

Сжимаю веки — и рывком возвращаю себя в реальность.

— Да, — говорю плоско. — Я сражался.

— В Хеллевиге не так много уцелевших книг о войне, — ее голос становится мягким, осторожным. — Слышала, Амальтея приказала уничтожить большинство из них по условию ее сделки с Алексиосом. Но те, что у нас есть, рассказывают только вартенскую сторону, — она ерзает, бросая на меня извиняющийся взгляд. — Там говорится, что платить подношение Вечному лучше, чем потерять еще больше людей. Алексиос и Темный Король убивали нас в огромных количествах, и почти вся моя семья погибла, прежде чем Амальтея…

Она замечает выражение моего лица, слова умирают на губах. Должно быть, она чувствует это — внезапный треск моей магии, дрожащий в воздухе, искры жара.

Но безрассудное создание несется дальше.

— Ни одно из тех упоминаний не говорит о том, что вартенцы делали во время Крестовых походов Богоубийц…

— Никогда не называй это так, — обрываю ее, выплевывая слова сквозь зубы. — Не при божестве. Если хочешь продолжать дышать.

Не говорю ей, как это называем мы в Сциллари. Пожирание. Будто простой язык способен охватить масштаб того опустошения, широту всего, что мы потеряли. Всего, что они украли.

Она тяжело сглатывает.

— Как мне следует это называть?

Моя улыбка — мертвая, пустая, нет ни тепла, ни смеха.

— Война. Чистка. Выбраковка. Выбирай сама. Но назови это «крестовым походом» снова, и у нас возникнут проблемы.

— Не подумала, — ее голос падает до шепота. — Мне жаль.

Жаль.

Ей, блядь, жаль.

Было бы ей всё еще жаль, если бы она знала? Если бы могла заглянуть внутрь, увидеть все сломанные куски меня, что когда-то были братом, сыном, божеством, которому надлежало править. Всё, что ее семья отняла.

Мне следует растерзать это хрупкое подношение ее раскаяния и изодрать в клочья. Даже такое существо, как я, способно распознать в нем опасность. Смертоносную, обезоруживающую приманку.

— Будь осторожна, — предупреждаю я. — Сострадание — отравленная чаша, когда ее предлагают зверю.

Потому что она не знает. Не может знать, чего мне стоит оставлять ее в живых. Позволять стоять здесь и притворяться, что ей есть хоть какое-то дело до моих мертвых.

Поворачиваюсь и иду обратно к двери, пока не сделал того, о чем пожалею.

— Уроки начнутся завтра на рассвете, — бросаю через плечо. — В северном саду. Тренироваться будешь с Амарой. Не опаздывай.

Двери грохочут за мной, закрываясь. Приваливаюсь к дереву и выдыхаю — медленно, контролируемо.

Есть тысяча причин, по которым бессмертные сходят с ума, — постепенная гниль, что съедает изнутри. Поэтому мы ищем собственного разрушения, преследуя желанную тьму на дне морей, переполненных кровью.

Даже чудовища устают от тяжести воспоминаний.

Волк и вправду прислушался. Я сказала, что не хочу шелка, и он принес мне гардероб солдата: проч ...

Волк и вправду прислушался. Я сказала, что не хочу шелка, и он принес мне гардероб солдата: прочную кожу, практичные сапоги, свободные брюки. Одежду, созданную для движения. Для действия.

Провожу пальцами по материалу, ощупывая ткань, столь отличную от моих лусинийских платьев. Поднимая одну из рубашек, замечаю, как на пол падает клочок черного. Жар ползет по шее, когда я подхватываю его и понимаю, что это такое. Назвать это ночной рубашкой было бы щедро. Тончайший шелк и кружево, призванные обрамлять, а не прикрывать.

Так. Вот оно — возмездие на мою просьбу. Издевательский вызов.

Ход, контрход. Обезоружить, атаковать.

И я могу представить это с сокрушительной ясностью: его ладони срывают ткань с моего тела. Золотые крылья распахиваются широко, пока Волк прижимает меня к постели. Зубы царапают кожу вдоль горла, пока он…

— Хватит, — рычу, зажмуриваясь. Коже становится слишком тесно, меня бросает в жар.