Он ведет меня по коридору, и мы ныряем в низкий дверной проем, — тесную комнату, загроможденную старыми книгами и креслами с «крыльями». Пространство без окон, освещенное лишь оплывающими свечами. Главный Оракул читает за столом, лицо скрыто черной вуалью.

— Этой девушке не рады в храме, — произносит она, захлопывая книгу. Ее вуаль колышется от возмущенного вздоха. — Убирайтесь.

Идрис стискивает мою руку крепче, словно пытаясь удержать от побега.

— Я твой император. Когда отдаю приказ, ты его исполняешь. Хочу, чтобы ты связалась с Алексиосом по поводу метки моей племянницы.

Ни единого движения со стороны Оракула.

— Садись, — не понимаю, к кому она обращается, пока Оракул не сгибает палец в мою сторону. — Сюда. Сейчас.

Я опускаюсь в кресло.

Оракул хватает мое запястье и рывком придвигает руку ближе. Цепенею, глядя, как она обводит пальцем уродливую зарубку, рассекающую метку Алексиоса пополам. Изучает работу своего бога.

А затем чувствую это — чужое присутствие, вползающее в разум. Оракул. Она крушит мои хлипкие ментальные стены, словно их нет вовсе.

Вспыхивают воспоминания: дитя, просившее моего благословения, толпы у дворцовых ворот, дары, что они бросали мне под ноги вместо посещения храма. Повторяющиеся песнопения, рев крови в ушах. Удушающий. Голодный. Все эти голоса, зовущие мое имя. Затем…

Пустота. Снова одна в собственной голове, связь оборвана.

Оракул издает задумчивое, протяжное мычание. Вероятно, говорит с Алексиосом. Выясняет, насколько я теперь для него никчемна.

— Ну? — Идрис выбивает пальцами дробь по бедру. — Это можно исправить?

Она качает головой.

— Нет. Если Вечный Алексиос вынес решение, его не переубедить. Судьба вашей племянницы была предрешена в тот миг, когда толпы решили, что Принцесса Крови достойнее их почитания. Ее жизнь принадлежит Богу. Всегда принадлежала.

От ее слов перехватывает дыхание. Я брошена божеством, которое должно было оберегать меня. Божеством, которому мой род служил поколениями. Божеством, ради которого истекала кровью и умирала. И так это знала, конечно. Но услышать от Оракула — совсем другое дело.

— Должно же быть хоть что-то, — Идрис меряет комнату шагами. — Подношение. Жертва. Скажи ему назначить цену.

Оракул ударяет ладонью по столу, звеня подсвечниками.

— Я тебе не придворная девка и не одна из твоих лизоблюдов-лордов, так что не смей приказывать. Я Главный Оракул Хеллевига. Мой род восходит к Вечному, что ходил по мирам прежде, чем Алексиос сделал первый вдох.

— Ее убийство дестабилизирует город, — говорит дядя, проводя пальцами по волосам. — Люди обожают ее — они взбунтуются!

— Боги устают от империй, — Оракул пожимает плечами. — Они возвышаются и рушатся. Алексиос будет жить и после того, как ваша жалкая империя обратится в прах и забвение.

Я не могу дышать. Легкие отказываются работать. Едва разбираю их слова за грохотом собственного сердца.

Идрис останавливается, бросая на меня оценивающий взгляд.

— Бог примет смерть Бриони как возмездие? — спрашивает он Оракула, не сводя с меня глаз. — Поклянись.

— О, я уверена, он не просто примет ее. Возможно, даже вознаградит тебя за такое проявление преданности. Вонзи в нее нож, и он измерит твою веру количеством пролитой крови.

Нет. Нет, нет, нет.

Правда камнем оседает внутри. Сделка Волка, обещанный мне конец — всё будет отнято, дядя убьет меня. Он не сумеет сделать это безболезненно, не сумеет сделать быстро.

Что-то дикое мечется в груди, колотя по ребрам. Нужно бежать. Сейчас.

Вскакиваю с кресла и бросаюсь вон из комнаты.

— Бриони!

Туфли скользят, пока мчусь по извилистым коридорам. Понятия не имею, куда бегу — просто прочь, прочь, прочь…

Впереди открывается святилище, и я, споткнувшись, влетаю внутрь, колени ударяются о мраморный пол, когда меня выворачивает. Извергаю содержимое желудка за алтарем.

За спиной раздаются шаги. Идрис вздергивает меня за локоть, пальцы впиваются в кожу.

— Закончила истерику?

Я вырываюсь из его хватки.

— Не трогай меня.

— Думаешь, побег что-то изменит?

— Отпусти.

— Да твою же мать.

Он толкает меня. Врезаюсь в алтарный камень и падаю, череп с глухим стуком бьется об пол. Боль взрывается за глазами — ослепительная, злая.

— Черт, — бормочет он. — Глянь, до чего ты меня довела, — его голос доносится словно издалека, пока руки подхватывают меня. — Почему ты никогда не можешь облегчить дело? Вечно сопротивляешься. Создаешь проблемы.

Он поднимает меня, голова безвольно клонится к его груди, пока дядя несет меня.

Должно быть, я теряю сознание, потому что когда открываю глаза снова, мы в карете, и она движется. Голова раскалывается. Касаюсь виска, пальцы окрашивает красным.

— Куда… — язык кажется разбухшим. Моргаю, пытаясь прогнать тьму, застилающую зрение. — Мы едем во дворец?

Идрис отвечает не сразу, взгляд устремлен куда-то вдаль. Когда он наконец говорит, голос ровный. Холодный.

— Мы едем на Дуэхавн.