Должно быть, он видит это — темную эмоцию, что нарастает внутри, всю ярость и подавленное насилие, готовое выплеснуться между нами. Его следующие слова сотрясают меня, вкрадчивые и сокровенные.

— Как ты хочешь разорвать меня? Куда вонзишь свои когти и зубы и как сильно?

Прежде чем успеваю одуматься, толкаю его. Он усмехается, когда ударяется о кровать. Волк устраивается на смятых простынях с таким видом, будто он здесь хозяин.

Будто он владеет этим пространством. Владеет мной.

Так близко, что невольно изучаю кольцо расплавленного золота, окаймляющее его радужки, то, как ресницы отбрасывают резкие тени на скулы. Кожа отливает блеском дробленых алмазов.

Я ненавижу его. Так сильно ненавижу за красоту, что взывает к какой-то низменной, примитивной части моего сознания, которая глядит на чудовище и думает «да, пожалуйста», вместо того чтобы бежать.

Встаю между его разведенными бедрами, протягивая руку, пока пальцы не зависают над крылом. Тешусь мыслью, какие звуки он мог бы издать, дерни я так, чтобы эти золотые перья отделились вместе с плотью и кровью.

— Любое место сойдет? Даже…

Его ладонь выстреливает вперед и хватает мое запястье, награждая суровым взглядом.

— Позволь пояснить. Никто не касается крыльев божества. Даже прелестные маленькие жертвы.

— Значит, это вселенский закон? Не человеческое ограничение?

Его хватка крепнет.

— Нерушимый. Для всех без исключения, — затем он отпускает меня и откидывается на локти — древний бог, ожидающий поклонения. — Ну же. Найди достойное применение этому кинжалу.

Заношу нож и прикладываю лезвие к его плечу.

— Заставь меня истекать кровью ради тебя, свирепая девочка, — произносит он.

И это? Вот моя погибель. Последняя нить самообладания рвется.

Вспарываю плоть, оставляя неглубокий порез — больше крови, чем боли. Его дыхание со свистом вырывается сквозь зубы, кулаки сжимаются по бокам, но он не двигается. Вид алого, проступающего на сверкающей коже, заставляет что-то яростное и голодное развернуться под ребрами. Вот на что похожа власть? Головокружительное, захватывающее ощущение? Темная, алчная жажда?

— Вот так, — его голова запрокидывается. — Дай мне прочувствовать это. Дай захлебнуться твоей яростью.

Часть меня вопит, просит остановиться. Это неправильно. Безумие. Но эту часть заглушает рев крови в ушах, дикая радость, карабкающаяся по горлу.

С рыком бросаюсь вперед и оседлываю его бедра, проводя такую же линию поперек груди. Он кряхтит от удара. Ладони смыкаются на моих бедрах, удерживая, пока я вырезаю свою муку на нем. Мой беспомощный гнев на каждую несправедливость, когда-либо причиненную во имя жертвы.

Это власть и порочность. Святотатство. Это тело — храм, и я оскверняю его жадными руками. Насилую. Забираю. Заявляю на него права. Нечестивое соитие в стали вместо плоти, черная месса, звучащая на языке обоюдной жестокости. Рукоять становится скользкой в моей хватке, дыхание сбивается, но я не останавливаюсь. Не могу.

Зубы ноют от потребности кусать. Раздирать, рвать и метить так, чтобы бессмертная плоть не исцелилась. Взять всю эту чудовищную грацию и красоту и обратить в руины, потому что с каждым взмахом и толчком погружающегося клинка всё внутри меня затихает. Воспоминания и задушенные крики. Проглоченная скорбь и насилие, боль за все те разы, когда мне говорили, что принцессы не смеют говорить «нет», не смеют злиться, не смеют сопротивляться. Мы просто ложимся и терпим.

— Еще, — произносит он. — Сильнее.

Я так долго прятала этот голод. Потребность ударить, причинить боль. Вспыхивают образы. Алтарь. Нож. Пустота. Пробуждение к онемению реальности жизни, которая на самом деле и не жизнь вовсе. Меня тошнит от необходимости быть той, что ломается, — женщиной, что взбирается на каменную плиту и послушно умирает каждые две недели.

И кажется, Волк видит это. Видит насквозь гниющую основу меня, те части, что алтарный нож продолжает откалывать с каждой смертью. Жгучий взгляд Волка ни на миг не отрывается от меня. Он пожирает, запоминая оскалы и быстрые, неровные вздохи. Он смотрит на меня, словно это экстаз, откровение. Словно хочет заползти в самую дикость меня и упиваться разрушением. Лоск королевской крови Девалиантов содран, обнажая дикого зверя, носящего мою кожу.

Вгоняю нож ему в бок. Сталь пронзает плоть и мускулы, пока не царапает кость. Волк стонет, но не двигается, сжимая бедра до синяков. Позволяет мне брать и брать, и брать. А я так ненасытна. Словно могла бы сожрать весь гребаный мир и всё равно желать большего.

Должно быть, он чувствует это — плоскую неудовлетворенность, исказившую мой рот. Горе. Мужчина тянется вверх и берет мое лицо в ладони, проводя большими пальцами по щекам, ловя слезы, что проливаются вниз. Беззвучно всхлипываю, наблюдая, как его раны затягиваются обратно. Кожа сияет всей этой божественной силой Вечного, и каждый след, каждая причиненная боль исчезают. Потому что даже это жестокое торжество — мимолетное господство над богом — такая же пустышка, как алтарный обряд.