Я моргаю.

— Прекратить что?

— Драматизм. От него никакого проку.

Верно. Глупая я. Как смею испытывать неудобные чувства по поводу того, что Вечный подставил меня.

— Трогай! — Идрис дважды колотит по крыше.

С внезапным рывком и скрежетом колес карета трогается по брусчатке. Провожаю взглядом скользящие мимо дворцовые стены, земля всё еще усыпана смятыми лепестками цветов и грязными лентами с моей погубленной свадьбы. Какая растрата.

Идрис скрещивает руки на груди и откидывается, постукивая носком сапога по полу в беспокойном ритме, пока карета громыхает по улицам. Несмотря на ранний час, вдоль нашего пути уже собрались толпы.

— Принцесса Бриони! Принцесса!

— Что, если Алексиос не согласится отменить мою метку? — спрашиваю, пряча лицо за занавеской.

Идрис издает тяжелый вздох.

— Разберемся, чего бы это ни стоило. Империя больше, чем ошибки одной девчонки.

Мои ошибки?

— Меня наказывают за твои провалы, — говорю я.

И вот он. Тот самый взгляд, который говорит, что он больше всего на свете хотел бы сомкнуть пальцы на моей шее и сжимать до тех пор, пока не перестану издавать звуки.

— Я не хочу обсуждать это с тобой, Бриони. Очевидно, Вечный считает, что на тебе лежит доля ответственности.

— Тео пыталась предупредить тебя, но ты не слушал. Никогда не слушаешь. Вечно занят заливанием вина в глотку.

На его челюсти дергается мускул.

— Вы с сестрой понятия не имеете, что я делаю ради Соглашений. Сколько мертвых Девалиантов мне пришлось похоронить, хоть знаешь? Сколько тел я одел и уложил, чтобы наши подданные не видели упадка семьи?

Вздрагиваю, дыхание становится частым и поверхностным.

— Если бы ты знала, сколько лжи я излил, сколько дерьма сожрал, чтобы поддерживать иллюзию, будто мы лишь семья, подверженная трагедиям… — его губы кривятся, когда дядя указывает на толпы вдоль дороги. — Империю не удержать, если все будут знать, что ты гниешь.

Меня отбрасывает в то ужасное утро в лесу, когда нашли тело отца. Идрис был бледен, а руки тряслись, пока он убирал волосы с моего лица.

Не смотри, — сказал он тогда.

Он казался… сломленным. Растерянным. И под шоком проглядывало нечто мрачное и обреченное.

Уведи ее, — приказал сестре отстраненным голосом. — И не давай смотреть.

Двор перешептывался. Что послужило причиной печального конца императора Тита? Строились теории, конечно. Уродливые слухи о его душевном упадке и еще более мерзкие перешептывания, что, возможно, Идрис убил брата ради власти.

Но дядя действовал быстро. «Трагическая охота», — так он сообщил газетам. — «Лошадь императора испугалась и сбросила его на дерево». Даже если кто-то и строил догадки после, то делал это за закрытыми дверями. Но на публике Лусени приняла это как очередную трагедию Девалиантов.

Кричащая толпа отвлекает от воспоминаний. Стража выстроилась вдоль дороги, оттесняя всех назад.

— Принцесса Бриони! Принцесса!

Через силу улыбаюсь и машу. Какой-то отец подсаживает дочь на плечи, чтобы та лучше видела, и я посылаю ей воздушный поцелуй. Теодора одобрила бы.

Веди себя нормально. Не показывай, что что-то не так.

Идрис издает горький смешок.

— Даже когда твоя жизнь летит к чертям, ты всё равно умудряешься держать лицо. Вот за что они тебя любят. У Одессы тоже был этот дар, помнишь? Способность обводить людей вокруг пальца.

Глаза жжет от слез. Прошел год с тех пор, как дочь Идриса шагнула с дворцового балкона.

— Я показываю им, что нам не всё равно, — отвечаю. — Мог бы и сам попробовать как-нибудь. Разве твоя дочь не хотела бы этого?

Его губы сжимаются.

— Ты не знаешь, каково это — пережить собственного ребенка и лгать о ее смерти. Так что избавь меня от обвинений и осуждения. Я сделал более чем достаточно. Может, тебе следовало делать меньше.

— Я никогда не просила их любви.

Между нами воцаряется молчание, прерываемое грохотом колес и криками снаружи. Затем Идрис вздыхает.

— Вот по какому краю мы ходим, да? Не дай им ничего — они тебя возненавидят. Дай всё — и они тебя уничтожат. В любом случае, мы истекаем кровью. Самое большее, на что можем надеяться, — порез, который убьет быстро.

Он тянется и похлопывает по моему колену. Будто этим неуклюжим касанием можно вместить широту и глубину того, что остается невысказанным. Все те пустоты, оставленные мертвыми.

Наш возница останавливает лошадей у подножия храма. Идрис вылезает и берет меня за руку, практически волоча внутрь. Еще слишком рано для начала подношений, и внутреннее святилище пусто. Единственные звуки — хрип моих выдохов, беспорядочный стук пульса, эхо наших шагов.

— Просто дыши, — бормочет Идрис.