Клинки Бастьена пропитаны уникальной сигнатурой силы. Они были его даром и наследием нашему миру — до того, как люди узнали, что поглощение нашей плоти временно передает им силу. Что наши тела — еще один ресурс, который можно разрабатывать, расчленять и пожирать. Теперь богоубийственное оружие разрешено носить лишь немногим, но на черном рынке за ним идет настоящая охота. Каждый раз, когда какому-то плототорговцу попадают в руки перья Бастьена, используют его магию, чтобы изготавливать турпорийскую сталь. Нам то и дело приходится выслеживать их.

— Я не смог выпытать из него ответы, — говорит он. — Кто-то вычистил воспоминания. Но никогда не забывай, сколько наших сородичей было в сговоре с убийцами.

Он наклоняется и вздергивает демиса за волосы.

— Может, ты забыл крики наших мертвых. Или, может, тебя бесит, что от Вечных Астерии и Найхолма только и осталась жалкая кучка. В этом дело? Верность убитому Вечному?

Полубог шевелится с клокочущим кашлем и, собирав последние крохи упрямства, плюет кровавой слюной на сапоги Алексиоса.

Долгий миг мы с Алексиосом смотрим друг на друга, и я вижу отражение собственной скорби в его глазах. Свою собственную потребность заставить человечество расплатиться за грехи. Часть меня сожалеет, что он вообще подписал Соглашения, не позволившие вырезать их всех до единого.

Думаю, он знает это. Думаю, тоже это чувствует. В точности понимает, сколь глубоко проник яд. Уродливая, симбиотическая гниль, от которой мы никогда не избавимся.

— Просто… убей меня… — произносит пленник сквозь сдавленные хрипы. — Я приму это с радостью…

— О, я убью, — говорит Алексиос. — Но сперва разорву тебя, пока не станешь пускающей слюни, обгадившейся оболочкой, — его пальцы сжимаются вокруг горла демиса. — Может, стоит приказать Волку подлечить тебя, чтобы ты оставался в сознании, когда вырежу твои потроха и скормлю их тебе же.

Молча наблюдаю за тем, как сила Алексиоса вгрызается в грудную клетку пленника и выкручивает ее. Самец издает звук — что-то среднее между криком и скулежем, — когда внутри него что-то лопается с отчетливым треском.

Король запускает свою магию еще глубже. Влажные хлопки наполняют воздух, когда внутренние органы разрываются. Кровь хлещет из раззявленного рта демиса, забрызгивая руки и лицо Алексиоса.

Он даже не морщится.

— Что думаешь, Волк? — голос Алексиоса звучит легко и непринужденно. — Хочешь стряхнуть пыль со своего целительского дара? Начать скармливать ему собственные кишки прямо сейчас или приберечь это особое удовольствие для финала?

— По обстоятельствам. Как долго ты планируешь это растягивать? Меня дома ждет неплохое вино.

— Хм, дельное замечание, — он швыряет тело на землю с глухим стуком. — Я оставлю его труп здесь, — говорит Алексиос, вытирая капли крови со щеки тыльной стороной ладони. — Пусть послужит напоминанием каждому, кто по глупости принимает мою сдержанность за слабость.

— Ты уверен, что есть и другие?

Его улыбка мрачна.

— Всегда найдутся те, кто готов вступить в союз с той гнилью, что ломала наших братьев и сестер и жрала их заживо, сколько бы тушек я ни оставлял на своем пути. Поэтому мы никогда не можем выказывать пощады.

Мой рот кривится в жестокой усмешке.

— Знаю.

— Да, знаешь, — бормочет Алексиос, и на мгновение в его голосе звучит нечто похоже на понимание. Как родство.

Может, поэтому он и оставил нас с Бастьеном при себе. Увидел пустоту там, где у большинства хранится совесть, и решил, что нашел идеальных убийц, преданных не из любви к нему, а потому что он единственный, кто может дать нашему горю цель.

В конце концов, Алексиос слишком хорошо знает, каково это — смотреть, как горит весь твой мир.

Он переступает через тело демиса и выхватывает муслин из моих рук.

— Последнее подношение от принцессы. Давай найдем ему достойное применение, а?

Покров пульсирует. Краски выцвели, остались лишь блеклые оттенки, пронизанные венами некротической черноты. За расползающейся тканью проглядывает Вартена. Смертный мир кажется не более чем маревом отсюда.

Чую запах застоя и медленного гниения.

— Эти повреждения. Они из-за…

— Из-за последователей культа Девалиант? — губа Алексиоса задирается, обнажая зубы. — Да.

Он простирает руку и подгибает пальцы, и кровь, кажется, поет в ответ. Она поднимается с ткани лентами, вьется по воздуху, собираясь в шар над его раскрытой ладонью. Капли танцуют, нанизанные на невидимые нити силы.

С ударным, хлестким хлопком магии Алексиос взмахивает рукой по широкой дуге. Кровь мерцающим всплеском устремляется к Покрову. Завеса колышется в месте удара, багрянец разрывает гниль. Пожирает. Очищает. Медленно вспыхивают новые чары — искрящимися жилами рубина и обсидиана.

Временная мера — струп на гноящейся ране. Но она выигрывает время.

Магия Алексиоса гаснет. Он покачивается на ногах, дрожь пробегает по телу. Даже у Вечного есть пределы.

— Ты выгораешь, — бормочу я. — Тебе нужен отдых. Если продолжишь вливать себя в Покров такими темпами…

Он издает безрадостный смешок.