— Мне нужна бутыль «Черного Угля» и хороший, жесткий трах, необязательно именно в таком порядке. Но барьер сам себя не поддержит.

Он поворачивается ко мне, угасающий свет очерчивает жесткие грани его лица. Глубокие тени залегли под глазами, и меня поражает, насколько изможденным он выглядит. Скорее похож на утомленного сражениями солдата, чем на неприкасаемого божественного властелина.

— Мое терпение к смертным на исходе, — его слова звучат сухо, безэмоционально, а именно в таком состоянии он наиболее непредсказуем. Наиболее опасен. — Вартенцы самодовольны, а я не могу бесконечно растягивать тощие подношения по Покрову всякий раз, как какая-то принцесска отвлекает идиотов на той стороне. Если уж эти бараны не в состоянии управляться сами, а Соглашения не дают вмешиваться в их правление, значит, нужно напомнить, где их место.

— Хочешь, чтобы я преподал урок клятвопреступникам?

— В такие времена жестокость — искусство. Никаких полумер, никаких чистых убийств для предателей и клятвопреступников. Когда народ становится ленив, наш долг — преподнести урок.

Я наклоняю голову набок.

— Еще приказы?

Алексиос замирает — как хищник перед броском. Медленно, нарочито он наклоняется, пока губы не зависают над моими, и я чувствую пряность его дыхания.

— Еще кое-что, — произносит он смертоносно мягко. — Не думай, что я забыл или простил тебе пренебрежение прямым приказом.

Поднимаю взгляд навстречу его.

— Непокорность — часть моего шарма.

— Ты прав, — бормочет он. — Дерзость — одно из твоих лучших качеств. Мне всегда нравилось, как этот рот втягивает тебя в неприятности.

Алексиос прижимается губами к моим и целует глубоко и грязно. В этом нет нежности. Нет подлинной привязанности или желания. С Богом Бурь всё сводится к контролю.

Он целует меня не потому, что хочет.

А просто потому, что ему нравится трахать мне мозги.

Алексиос разрывает поцелуй, чтобы провести губами по моей челюсти.

— Но я не могу не задаваться вопросом… — его язык скользит вдоль шеи, а затем зубы смыкаются карающе сильно. Я сглатываю вырывающееся шипение. — Если ты не убил принцессу, как я приказал, то что именно ты с ней сделал?

— Поиграл. Позволил попробовать вкус моего клинка.

— М-м-м. Во что она была одета? Опиши мне эту картину.

Незваное воспоминание о принцессе всплывает на поверхность. Она восседает верхом на моих бедрах в одной лишь окровавленной ночной рубашке. Сияющая кожа, взъерошенные волосы и глаза, горящие убийственным намерением. На несколько минут я позволил себе забыть о всех причинах, по которым должен ее ненавидеть.

— Белый шелк, — вырывается с хрипом. — Едва прикрывал всё самое интересное. А уж пропитанный красным, выглядел еще лучше.

Он рычит, судорожное дыхание обжигает кожу, а пальцы до боли впиваются в плечи, требуя подчинения. Утверждая свое право даже теперь, когда заставляет меня рассказывать, как я его ослушался. Всё еще трахает мои мозги.

— Расскажи о вашей игре, — его зубы скользят вниз по моей шее, завершая движение поцелуем. — Во что вы играли?

Знаю, что он делает, — напоминает, что позволил Девалиант уйти. Что держал нож у ее сердца и выбрал развлечение вместо долга. Он играет со мной так же, как я играл с ней.

Вот только я не прелестный маленький Якорь на алтаре.

— Игра, где она вспарывает меня, — говорю грубо. Запрокидываю голову, подставляя шею под его губы. Молчаливое «пошел ты». — А я оцениваю. Решаю, достаточно ли она забавна, чтобы сохранить жизнь еще на одну ночь, прежде чем закончить работу.

— И как? — спрашивает он, целуя вдоль ключицы. — Забавна?

— Свирепая. Бешеная. Из тех, что вцепляется прямо в глотку и треплет, пока что-то не хрустнет. Прелестнейшая дрянь, лучшая из всех, кого я видел за столетия.

Намеренно провоцирую. Раздражаю.

Его губы касаются мочки моего уха.

— Ты умолял ее ударить поглубже?

И немного жестче.

— Мне нравится смотреть, как насилие пробуждает зверя в нежных созданиях. Я решил, что она заслуживает выхода на бис перед финальным поклоном.

На несколько мгновений, зажатая между моим телом и клинком, принцесса пылала ослепительным накалом. Она хотела заставить кого угодно — да хоть весь мир — захлебнуться ее страданиями. Девушка, с губами, созданными для греха, и сердцем, как черная дыра…

Я хотел увидеть, как далеко она зайдет, прежде чем сломается.

Алексиос тихо смеется и снова сильно вжимается губами в мои, шепча:

— Надеюсь, твое маленькое потворство того стоило.

Затем его сила вырывается наружу и мертвой хваткой сжимается вокруг моего горла. Крушит. Душит. Темные пятна затмевают зрение, легкие горят, чувства притупляются, пока рев пульса не заглушает всё остальное.

— Я предупреждал тебя: разочаруешь меня снова — и я напомню, что случается, когда мой поводок становится удавкой, — он скользит большим пальцем по моей скуле. — Непокорных подчиненных пускают в расход. А лжецы? Им вырывают языки.