— Нет, — свободная рука Идриса тянется к сюртуку, и он извлекает усыпанный самоцветами кинжал. — Вечный хочет твоей смерти, и ты слышала Оракула. Лучше сделаю это сам, пока он не обратил свой взор на меня.

Я оскаливаю зубы. Ярость внутри мечется о ребра.

— К черту Вечного. К черту Вартену, и к черту тебя.

Он встречает мой взгляд. Держит его.

И затем погружает лезвие в живот.

Дядя вонзает оружие снова и снова, кряхтя от усилий. Всё происходит так быстро. Даже не чувствую, когда он проворачивает и вырывает клинок в последний раз. Всё настолько онемело, мне так холодно. Чувствую во рту вкус крови.

Сквозь черную пелену, застилающую зрение, вижу его склонившийся надо мной силуэт на фоне солнца.

— Я бы отвез тебя обратно для погребального костра, — говорит дядя, вытирая нож о штаны, — но не хотел бы вдобавок ко всему спровоцировать мятеж.

Его пальцы хватают подол моего платья. Несколькими жестокими взмахами он срезает пропитанную кровью ткань. Оставляя меня в одном плаще, нагую и распластанную, словно подношение.

— Но это сгодится для доказательства, — он выпрямляется и снова смотрит на меня, сжимая окровавленное платье. — Я сочиню хорошую историю, Бриони. Скажу, что ты была храброй. Не молила о пощаде, когда Волк пришел за тобой.

Его желвак дергается, и на мгновение кажется, будто ему почти жаль.

Почти.

Затем дядя забирается в карету и оставляет меня истекать кровью в грязи.

Воспоминания проносятся вспышками.

Я — младенец, получаю первую каплю крови Алексиоса в храме, чтобы образовать Метку, что связывает меня с ним.

Пять лет, — детские уколы пальцев на алтаре сменяются кинжалом в груди.

Шестнадцать, — вырезаю зарубки на коже после церемонии заякорения, потому что чувствую себя настолько оторванной от мира и потерянной, что теряю связь с реальностью.

Девятнадцать, — смотрю, как Идрис тащит тело отца из дворцового леса.

Двадцать, — дядя вваливается в мою спальню, разя вином. «Одесса упала. Мы скажем им, что это был несчастный случай. Сбросилась с Селестинской башни».

Двадцать один, — последний раз, когда я умираю.

Теряю счет возрасту, погружаясь в воспоминания. Они наслаиваются одно на другое: каждая боль от ножа, каждая смерть, каждое воскрешение. Каждый раз, когда я пересчитывала пять зарубок и понимала, что всё это реально. Вечность, спрессованная за глазами, проигрываемая снова, и снова, и снова.

Не та смерть, о которой я торговалась. Но, полагаю, это была еще одна ложь, которой себя утешала. Жертва, вымаливающая крохи достоинства, как голодная собака, выпрашивающая объедки со стола.

Все мы — лишь ходячие трупы на разных стадиях разложения, — сказал Волк. — Разница только в том, сколько мира мы заберем с собой, когда наконец уляжемся.

Болит всё, и одновременно — ничего. Лед и пламя, странное, парящее онемение, растекающееся по телу, пока окружение расплывается и становится блеклым по краям.

Бывают исходы и хуже, наверное. Более жестокие.

Но пока Пустота тянется забрать меня, думаю, что это тоже своего рода особенная жестокость.

Быть брошенной во тьме и холоде. Одной и неоплаканной.

Позабытой так скоро.

Приземляюсь на узкий выступ вдоль хребта Дуэхавн, взметая в воздух снежные вихри.

Приземляюсь на узкий выступ вдоль хребта Дуэхавн, взметая в воздух снежные вихри.

Алексиос не оборачивается на мое приближение. Красно-черные крылья широко раскинуты на фоне ночного неба, пока он ставит сапог на предмет у своих ног — тело. Вернее, бесформенную груду сломанных конечностей и выдранных перьев. Похоже, кто-то взбесил его.

Сейчас этим «кем-то» стану и я.

— Вижу, развлекался, — произношу я.

Кожаный джеркин26, что на нем, обтрепан по краям — одежда для тренировок, а не привычный парадный доспех. Руки остаются обнаженными, выставляя татуировки на всеобщее обозрение. Узнаю созвездия, наколотые на бицепсах, но не могу разобрать письмена, струящиеся по предплечьям, — язык, который умер задолго до моего рождения.

Мерцающая завеса Покрова простирается перед нами. Цвета колышутся и бурлят, ленты изумрудного и аметистового пронизывают угасающий звездный свет. Но всё, что я замечаю, — дыры. Места, где сквозь разломы виден ландшафт Вартены, хотя его там быть не должно.

— Ты не разобрался с принцессой, — говорит Алексиос.

Полагаю, короли и убийцы не тратят дыхание на любезности.

Мозг пронзает воспоминание — я в спальне Девалиант, ее бедра обхватывают мои, тело выгибается навстречу, пока она неистовствует. В этом не было притворства. Лишь чистота всей боли и ярости, выпущенных на свободу, словно она хотела поглотить мое сердце целиком.

Ты неприкасаем так, как я никогда не буду. Могущественный. Бессмертный. И растрачиваешь всё это на такое бессмысленное дерьмо. Жалкий.