Рука Идриса дергается к кинжалу на поясе. На мгновение уверена, что он выхватит его. Сегодня — тот самый день, когда он наконец исполнит угрозы вырезать дерзость из моей сестры.

Но тут он замечает слуг. Они исподтишка поглядывают на нас, напряженно вслушиваясь.

Идрис медленно наклоняется, переходя на либрайский24 — формальное наречие вартенской знати, — язык, который челяди учить не дозволено.

— Это смелое заявление от тебя, Теодора. Все еще трахаешь каждого стражника, что глянет в твою сторону?

Щеки Теодоры заливает румянец, но она не отшатывается.

Губа Идриса кривится.

— Единственная причина, по которой ты вообще согревала тот трон, — требование Соглашений, чтобы на нем находилась задница Девалианта. Я бы скорее посадил туда лошадь Сайласа, чем позволил тебе осквернить его снова, — он указывает на меня. — Бриони выйдет за Маркуса, как намечено. Сегодня вечером. Какое бы дерьмо она ни устроила, разберемся после.

— Я прямо здесь, — отрезаю, каденция либрайского резка на языке. — И, если это ускользнуло от Вашего внимания, у меня на коже выжжен смертный приговор. Могу не прожить достаточно долго, чтобы увидеть собственную свадьбу, не то что разбираться с чем-то после.

— Тебя не казнят сию же секунду. У нас есть несколько дней — достаточно, чтобы всё уладить.

— Вы этого не знаете, — ногти впиваются в ладони. — Сильно сомневаюсь, что Исполнители будут расположены перекраивать свое плотное расписание убийств по Вашей прихоти.

Взгляд Идриса скользит к слугам. Те больше не притворяются, будто не прикованы к разворачивающейся перед ними сцене. Пусть они не понимают разгоряченной либрайской речи, льющейся с наших губ, — но добрую пищу для сплетен распознают сразу.

— Завтра мы вернемся в храм и пошлем весть Алексиосу, — произносит он. — Укажем на положение, в которое он себя поставит, если вознамерится убить одного из своих немногих выживших Якорей.

Покуда в Хеллевиге жив хоть один Девалиант, Покров держится. Но наше семейное древо чахнет с каждым годом, подрезаемое болезнями, неудачей, свирепствующим безумием и самоубийствами. Необходимость умирать и возвращаться снова и снова ломает всех. Два года назад, вскоре после моей встречи с Волком, отец пал на собственный клинок в дворцовом лесу. Шестнадцать месяцев назад дочь Идриса бросилась с балкона.

Из всего рода остались лишь мы трое.

— Как благородно, — роняю я. — Что Вы так отчаянно бьетесь за то, чтобы меня благополучно приковали и к алтарю, и к постели мужа.

— Избавь меня от драматизма, — произносит он, закатывая глаза. — Не ты одна умираешь во имя Соглашений, — он подбирает брошенный браслет, переворачивая в руках. — Лучше молись, чтобы Алексиоса удалось склонить к милосердию. А теперь ступай внутрь и прихорашивайся для своего жениха.

Ловкие пальцы служанок подхватывают и перебирают мои волосы. Они скручивают светлую массу в замы ...

Ловкие пальцы служанок подхватывают и перебирают мои волосы. Они скручивают светлую массу в замысловатую прическу — завитки, локоны, усыпанные самоцветами, — и сплетничают о грядущем бракосочетании.

— …слыхала, редорцы пригнали целых три железнодорожных вагона одних только свадебных даров! — шепчет одна, вгоняя очередную шпильку. — Пряности из Хейвенриджа и столько шелка, что можно дважды одеть весь двор.

Теодора когда-то рассказывала мне сказку о певчей пташке, жившей в золотой клетке. Вельможи украшали ее крылья драгоценностями до тех пор, пока эти «дары» не лишили птичку возможности летать. Они называли это добротой, преданностью. Любовью.

В последнее время я часто вспоминаю эту треклятую птицу.

— Ее Высочеству так повезло, — вздыхает Мэриголд. — Лорд фон Рединг ослепителен. Я слыхала, он весьма искусен в…

— Мэриголд! — старшая служанка обрывает ее возмущенным шипением.

Они как раз наносят последние штрихи к прическе и макияжу, когда раздаются знакомые шаги. Поднимаю взгляд и вижу, как в комнату вплывает моя сестра, облаченная в традиционные алые шелка лусинийской свадебной церемонии. Красный — для гостей, серебряный — для невесты. Цвета призваны символизировать проливаемую нами кровь и сам Покров.

Теодора застывает на пороге.

— Ты еще не одета? Думала, Идрис хотел начать церемонию с восходом луны.

Перехожу на либрайский, чтобы челядь не понимала разговора.

— Он хочет, чтобы я появилась эффектно, когда гости достаточно напьются и оценят то зрелище, которое он задумал.

Сестра подходит ближе, зеленые глаза скользят по упорядоченному хаосу из гребней и притираний, усеивающих туалетный столик.

— А что Идрис решил насчет платья?

— Мое платье скроено так, чтобы его можно было сорвать одним рывком. Предусмотрительное дополнение от кутюрье по просьбе Идриса. Он назвал это «супружеским подспорьем».

— Он… что?