— Нашел что-то еще? — спрашивает он почти мягко. Словно и вовсе не терял контроль мгновение назад. — Какие-либо иные реликвии?

Внутри скручивается узел. Знаю, о чем он спрашивает. Что, сводя себя с ума, искал все эти годы.

Он хочет знать, нашел ли я его сестру.

— Нет. Ничего. Мне жаль.

И я действительно сожалею. Его горе мне знакомо так же близко, как собственное. До сих пор иногда просыпаюсь с мыслью, что вернулся на триста лет назад, отчаянно разгребая руины родины в поисках тел.

Такая рана не заживает. Не по-настоящему. Может затянуться коркой, если повезет, но под ней? Гниль продолжает расползаться. Проникает глубже. Заживо сжирает изнутри, пока однажды не доберется до самого сердца.

Когда Алексиос вновь заговаривает, его голос звучит бесстрастно.

— Держи меня в курсе, — он встает, широко расправляя крылья. — Иди за мной. Дело касается Хеллевига. Я должен тебе кое-что показать.

Он ведет меня дворцовыми коридорами к великому хранилищу Вечности — «божественной стали», как ее называют. Костям бессмертных, сломанным и перекованным в непроницаемую оболочку. Завитки и руны силы испещряют ее лицевую сторону, металл буквально пожирает свет. Древние охранные чары вспыхивают от его прикосновения. Со стоном хранилище открывается, являя личное святилище Вечного.

И там, в сердце покоев, — омут.

Мы останавливаемся у края. Мое отражение глядит в ответ, а затем гладь меняется, являя храм в Хеллевиге. Но что-то неладно. Мраморный алтарь стоит голый, заброшенный — и самое вопиющее: жертвенные желоба сухи.

Дыхание срывается с губ.

— Значит, они не приносят подношение, — поднимаю взгляд на короля. — Желаешь, чтобы я разукрасил стены их потрохами? Вырвал несколько хребтов? Учитывая это и возможный рынок плоти в столице, кажется, им не помешает напоминание о том, что Соглашение нужно исполнять.

— Пока нет, — Алексиос качает головой. — Разрушить Хеллевиг — значит повредить Покров так, что его не восстановить. Я могу перераспределить оставшиеся подношения как временную меру, но основа уже подорвана, — его пальцы выбивают дробь по краю омута. — Проблема в младшей. Толпы поклоняются Бриони Девалиант. Избавься от нее прежде, чем мы займемся плототорговлей.

Резко вскидываю голову. Осколки воспоминаний вспышками взрываются в мозгу: фиалковые глаза, кровь с моего большого пальца, алым пятном на бледной коже, ее стойкий, ровный голос.

Отнеситесь ко мне как к равной.

— Она твой Якорь, Алексиос. Я не могу влететь в Хеллевиг и снести ей голову без чертовски веской причины.

Если все трое Девалиантов умрут, Покров падет. Нет преграды — нет защиты. Нет защиты — и Сциллари настежь распахнута для плототорговцев.

Лицо божественного властелина холодеет еще сильнее.

— Я запретил принцессе совершать подношение вчера. Она стала клятвопреступницей в тот самый миг, как покинула храм. А ты знаешь, что мы делаем с клятвопреступниками, не так ли, Волк?

Я приподнимаю бровь.

— Ты сфабриковал нарушение Соглашений? Это впечатляюще жестоко, даже для тебя.

— Я использовал доступные мне инструменты, — поправляет он, будто это хоть что-то меняет. — Соглашения не позволяют напрямую вмешиваться в правление Девалиантов — Амальтея об этом позаботилась. Будь моя воля, ты бы сидел в их тронном зале, следя, чтобы смертные управляли хотя бы с минимальной долей компетенции. Но это? — он указывает на омут, и его губы кривятся. — Метка — единственный рычаг, что у меня остался. Это моя прерогатива — давать и отнимать ее через любые лазейки, которые хватило предусмотрительности вшить в договор.

— И убийство за чрезмерную популярность кажется тебе лучшим применением лазейки? — захожу с иной стороны. — Идрис обязан следить за подношениями. Если ищешь, кого покарать, он…

— Ей поклоняются, — Алексиос обрывает меня острым взглядом. — Ты хоть представляешь, на что это похоже там, внутри моего черепа? Тысячи голосов, распевающих ее имя? Сочетание клятвопреступников и разложения Покрова? Казнь Идриса не изменит того факта, что завеса слабеет, от того что люди превозносят ее выше долга, сохраняющего стабильность миров. Риск сохранить ей жизнь намного перевешивает потенциальные последствия ее устранения, — молнии пляшут между его пальцев. Гром грохочет за окнами, отзываясь на чувства Бога. — Так что девчонка умрет, или я напомню тебе, сколь туго могу затянуть поводок.

Стискиваю челюсти при этом напоминании.

— Пошли Бастьена. Он веками жаждет уложить Девалиант в могилу. Позволь ему прикончить эту.

— У Бастьена тонкость и сдержанность боевого топора. Мне для этого дела нужен хирург, не мясник.

И, к добру ли, к худу, я — божество, которое держит свое слово. А я дал этой девчонке обещание.

Если до этого дойдет, сделаю смерть достойной.

— Разберусь, — говорю ему.

Молнии дугой пронзают потолок. Алексиос улыбается.

— Хорошо. Не разочаруй меня.