— Алексиосу не нужно ничего использовать. Соглашения гласят, что он не может вмешиваться в мою жизнь или править силой, так что я позволю его страже охранять меня, пока не заменю своих. А теперь, — ее рука опускается с горла, — скажи, почему ты крадешься по моему дворцу посреди ночи.

— Возвращаю свою собственность. У твоей сестры были мои ножи, и я хочу их обратно.

Краска отливает от ее лица.

— Скажи, что она в порядке.

Не утруждаю себя ни подтверждением, ни опровержением. Судьба Бриони Девалиант всецело зависит от капризов полубезумного божественного властелина и брата, чей самоконтроль всегда был скорее декоративным, чем функциональным. Девушка выглядела неважно, когда я видел ее в последний раз. Заверения были бы преждевременными в лучшем случае.

— Несущественно, — говорю я. — Хочу свое оружие, сейчас.

Мышца на ее челюсти дергается. На мгновение я убежден, что она бросится на меня в обреченной вспышке неповиновения. Почти хочу этого.

— И это всё? Ты вломился за какими-то ножами? — ее голос повышается с каждым словом. — Кому какое дело, в каком они мире?

Меня так и тянет залезть в запертый ящик ее разума и сжимать, пока что-нибудь не лопнет. За сто десять тысяч лет я ни разу не встречал человека, способного закрыться от меня. Тот факт, что она на это способна, начинает бесить. Я не из тех, кто отступает перед брошенным вызовом, предпочитаю вцепиться зубами, и держать, пока оно не перестанет извиваться.

— Следи за собой, — говорю я. — Не играю в игры, а ты истощаешь мое терпение. Любой клинок, выкованный из турпорийской стали, по праву мой.

Понимание вспыхивает в ее выражении.

— Понятно.

Как много она знает? Что еще прячет за этими стенами?

Надавливаю на ее ментальные барьеры в поисках трещин. Мест, куда могу проскользнуть и взять то, что хочу.

— Убирайся из моей головы, Клинок, — ее голос мягок, но разум поднимается мне навстречу, отражая вторжение жесткой пощечиной. — Пока не заставила тебя пожалеть об этом.

Я моргаю.

— Как ты это делаешь?

Ты не должна быть способна на это. Никто не может этого делать.

Взламывать разумы — это моя суть.

— Твой разум ощущается неправильным, — она встречает мой взгляд, не дрогнув. Меньшее существо уже давно бы сломалось. — Он не уживается с моим. Что с ним случилось?

Под моей кожей начинается зуд. Ее запах заполняет голову, неизбежный мускус человека. Он покрывает язык, пока не начинаю давиться им, пока желчь не подступает к горлу, а пальцы не подергиваются от потребности впиться в плоть и рвать…

— Ножи, — резко говорю я.

Зуд распространяется. И у меня возникает внезапная, ужасающая уверенность, что она видит меня насквозь. До самого гнилого ядра, до пустого места, где должно быть мое сердце, до всех грязных воспоминаний, которые держу под замком.

Теодора не отводит взгляд.

— Идем со мной, — говорит она холодно и отрывисто.

Пристраиваюсь на точно рассчитанном расстоянии позади нее: достаточно близко, чтобы вмешаться, если она споткнется, но достаточно далеко, чтобы избежать даже намека на заботливое порхание. Пока мы идем, анализирую переменные: расположение стражи (неадекватное), возможные точки засады (многочисленные), структурные слабости (смехотворные). И Теодору. Новоиспеченную императрицу и единственный оставшийся Якорь, что оставляет оба мира уязвимыми для любого, кто захочет увидеть падение завесы и разжигание новой войны.

Это катастрофа, ожидающая своего часа.

Оружейная, когда мы до нее добираемся, по крайней мере защищена чуть лучше. Укрепленные железом двери, годные замки, какое-то подобие порядка.

Теодора ведет меня к шкафу в углу.

— Я переложила их туда.

Провожу кончиками пальцев по дереву. Тени мерцают вниз по руке, ища скрытые задвижки, как зубья ключа. Замок рассыпается, двери со стоном открываются.

Ножи покоятся на подушке из черного бархата и поют от резонанса силы. Металл знает меня, помнит, как мои руки и энергия придавали ему форму, и он выводит приветственную трель, когда я поднимаю их.

— Тебе нужно кое-что услышать, — говорю ей, засовывая клинки за пояс вдоль ребер. — Тебе это не понравится.

Она вздыхает.

— Боги, что теперь?

— Забеременей. Немедленно.

У нее вырывается изумленный смех.

— Прошу прощения?

— Покрову нужно, чтобы твоя кровная линия продолжалась. Прямо сейчас твое тело — самая ценная вещь в двух мирах, и эта ночь доказала, насколько ты уязвима. Любой мало-мальски компетентный убийца мог бы перерезать тебе горло и обрушить завесу.

Ее плечи каменеют, когда до нее доходит смысл: эта женщина прикована к Хеллевигу и не может уйти, чтобы завеса не рухнула. Этот город теперь ее тюрьма.

— Ты предлагаешь заделать мне ребенка, Клинок? — слова ровные. Без интонаций. — Как самоотверженно.

Вот та стерва, что я встретил в Олдгейте.

Кривлю губы в отвращении.

— Не льсти себе, Императрица.