Свирепая гордость взрывается в моей груди.

— Вот это моя Избранная. Никогда никому не позволяй заставлять тебя чувствовать себя ничтожной и затыкать тебе рот. Ни тем придворным. Ни Алексиосу. И уж точно, блядь, не мне.

Туман цепляется за шпили Хеллевига этой ночью. Полагаю, некоторые могли бы назвать город красивы ...

Туман цепляется за шпили Хеллевига этой ночью. Полагаю, некоторые могли бы назвать город красивым, если бы не обращали внимания на то, что каждое новое здание, возведенное после войны, построено на костях убитых богов. Однажды я сравняю с землей всю эту гниющую клоаку.

Но не сегодня.

Разум раскладывает каждую переменную, пока приближаюсь к дворцу, — скорость, траектория, высота. Непреложная математика движения, такая же неизменная, как звезды.

В этом есть своя чистота. Покой в том, как всё сводится к составным частям, аккуратно помеченным и убранным подальше. Логично. Упорядоченно. Не запятнано эмоциями, которые делают людей беспорядочными и непредсказуемыми.

Я приземляюсь на балкон. Щелчок пальцев — и задвижка на двери сминается.

Спальня провоняла духами. Позолота и украшения заполняют каждую поверхность, кричащие до вульгарности. Но я здесь только за одним: моими ножами. Кровь поет в каждой молекуле турпорийской стали, и каждая секунда их пребывания здесь заставляет желать стереть с лица земли всё это царство.

Проскальзываю в темные коридоры, ступая абсолютно бесшумно. Дворец дремлет вокруг меня, и…

Крик разрывает тишину.

Я замираю. Не моя проблема. Не мое дело. Сначала — клинки-богоубийцы, а всё остальное в этой дыре может сгореть, мне плевать.

Но вопреки здравому смыслу сворачиваю в коридор, выбрасывая наружу свои чувства, и…

Врезаюсь в стену. Не из камня или стали — из твердой, как алмаз преграды чистой воли, такой же несокрушимой, как и женщина, которой она принадлежит. Эта стена вбивается в мой разум с жестоким напором.

Я знаю эту ментальную подпись. Пробовал ее раньше — в пропитанной кровью деревне, заваленной мертвыми вартенцами.

Теодора Девалиант.

Добравшись до двери, не утруждаю себя поиском ручки. Просто вбиваю сапог в дерево и вышибаю ее внутрь.

Она зажата между двумя мужчинами. Один заламывает руки, другой натягивает что-то на шею — ошейник. Теодора царапает металл, краска заливает ее лицо.

Вмешательство только что перешло из «на мое усмотрение» в «не подлежит обсуждению».

Мои тени вырываются на свободу и выдергивают Теодору из их хватки. Она падает на пол. Нападающие не успевают и слова вымолвить, как я выхватываю нож из ножен и вонзаю его в шею первому.

Второй пытается бежать. Ошибка. Мои тени ловят его, прежде чем тот делает два шага: чернильные щупальца обвивают конечности, туловище, горло и выворачивают. Каждая кость в теле ломается одновременно — хруст-хруст-хруст — и разбрызгивает кровь по стенам. Щупальца бросают его на ковер с влажным стуком.

Убить обоих заняло четырнадцать и семь десятых секунды от начала до конца. Неэффективно.

Сапоги грохочут в коридоре. Поднимаю взгляд: трое стражников врываются в комнату и застывают при виде меня в состоянии ледяной ярости, стоящего посреди бойни, забрызганного кровью. Их лица бледнеют по мере того, как приходит понимание, — они точно знают, кто я такой.

— Уходите, — тихо говорю им.

Ладони сжимаются на рукоятях мечей, словно они и вправду раздумывают над глупой идеей обнажить против меня сталь.

Мои тени извиваются вокруг.

— У вас три секунды.

Они переглядываются на универсальном языке «да пошло оно всё, я не собираюсь умирать сегодня ночью», затем пятятся из комнаты. Разумно.

Отчаянный, звериный звук возвращает мое внимание к Теодоре. Она на коленях, сгорбленная, судорожно скребет ошейник. Кровь выступает под ногтями там, где они царапают металл.

— Прекрати, — говорю ровным тоном. — Ты разорвешь себе горло.

Эти зеленые глаза впиваются в мои, и вот оно — та искра, что видел в Олдгейте. Стальной стержень, проходящий сквозь нее. На мгновение тону в чувственном воспоминании: стою среди трупов в деревне и смотрю, как эта женщина кривит губы в презрении, оглядывая мою работу. Острая боль пронзает голову за правым глазом при этой картине.

Тогда она вышвырнула меня из своего разума, дала ментальную пощечину.

Дрожь прокатывается по ней, мышцы шеи напрягаются, сопротивляясь металлу.

— Сними его, — слова скребутся из горла. — Пожалуйста.

«Пожалуйста». Такое мягкое, сломленное слово из уст, лучше приспособленных для того, чтобы отдавать приказы. Мне следовало бы смаковать этот момент — Теодора Девалиант, повержена, вынужденная умолять чудовище, которое она презирает. Сентименты разрушительны. Липкие пальцы во всех уязвимых местах, вычерпывающие пригоршни, пока ты не становишься одним оголенным нервом. Мне следовало бы позволить ей повариться в последствиях, потомиться в бессилии.