От одной мысли меня тошнит.

Поворачиваюсь, чтобы уйти, но в дверях оглядываюсь на Теодору, стоящую в залитом лунным светом пятне.

— Постарайся не умереть. С тобой и без того хлопот хватает. А будучи мертвой — станешь еще большей обузой.

Стучу в дверь покоев Эвандера. Шелест ткани и приглушенное проклятие просачиваются сквозь преграду, за ними следует предательский скрип матраса. Разумеется. Наклонности моего брата столь же предсказуемы, сколь и утомительны.

— Да? — отзывается Эвандер голосом, хриплым от сна и прочих вещей, которыми я бы предпочел не забивать голову.

Запах секса бьет в нос, когда вхожу. Эвандер по-прежнему прикован к кровати, а принцесса уютно устроилась под одеялами рядом с ним. Они покрыты запахами друг друга — тем уникальным ароматом Избранных, что отпечатывается у них под кожей.

Она шевелится, когда я приближаюсь, фиалковые глаза трепещут, открываясь. Изучаю румянец ее щек, то, как плоть срослась обратно, не оставив даже шрама после всех страданий. Привилегии трахаться с целителем, полагаю.

Эвандер наблюдает за мной с ухмылкой.

— Ты выглядишь почти щеголевато, Бас. Кого тебе пришлось выпотрошить, чтобы добиться этого в такой час?

Какой бесполезный вопрос. Как будто я когда-нибудь позволил бы своему внешнему виду стать распущенным.

Окидываю его равнодушным взглядом.

— Твои попытки шутить остаются столь же жалкими, как и твой самоконтроль.

— Завидуешь? Не волнуйся. Уверен, мы могли бы найти кого-то, кто согласится трахнуть даже твою бесчувственную задницу из чистой ненависти, если попросишь очень ласково.

— Когда захочу вести себя как безмозглое животное, обязательно обращусь за твоим экспертным советом.

Извлекаю из пальто сверток, завернутый в бархат, и бросаю его девушке.

Она развязывает узел и находит свои пять ножей.

— Ты вернул их.

— Твоя сестра была сговорчивой. Даже полезной, несмотря на трупы.

Резкий вдох.

— Трупы? С Тео…

— Она в порядке. И отнюдь не благодаря тем идиотам-стражникам, которыми себя окружает.

— И ты позаботился, чтобы так и осталось, — ее улыбка настолько прелестна, что я почти понимаю одержимость Эвандера. Почти. Если игнорировать буквально всё остальное. — Это было мило с твоей стороны.

Ах. Она думает, что наткнулась на нежность подо льдом — на какое-то сентиментальное безумие, вынудившее меня действовать этой ночью. Как прелестно.

— Скажи-ка мне. Знаешь ли ты, что раньше было самой редкой вещью в мироздании? — спрашиваю я. Она молча смотрит на меня, ошеломленная неожиданным вопросом. — Тенесплавный орибий, в просторечии известный как турпорийская сталь. Ее невозможно воспроизвести, потому что я — единственное существо, способное создавать и управлять ею. По крайней мере, до тех пор, пока люди не завладели моей силой и не стали злоупотреблять ею способами, с которыми я всё еще разбираюсь. Знаешь ли ты, что теперь является самым желанным товаром?

Тишина. Ее брови сходятся в замешательстве.

— Девалианты, — нетерпеливо говорю я. — А точнее, жизнеспособные Якоря. А теперь, когда ты убила своего дядю и стала функционально бесполезной, твоя сестра — наша единственная защита от крушения Покрова. Сохранять ей жизнь — не доброта. Это необходимость.

Пусть переварит это. Она связала свою душу с богом и оставила два мира балансировать на лезвии ножа. Меньшее, что она может сделать, — подавиться последствиями.

Я покидаю комнату и закрываю за собой дверь.

Алексиос прислоняется к дальней стене в коридоре, скрестив руки на груди. Его глаза скользят к двери моего брата, затем обратно ко мне.

— Становишься сентиментальным, Клинок?

Его внимание усиливается, разум врезается в мой. Позволяю это на протяжении трех медленных ударов сердца. Четырех. Затем захлопываю ментальные щиты.

Алексиос просто улыбается.

— Девушка захотела комнату, поэтому я приковал Эвандера, — отвечаю. Пора переключить его внимание. — Я был в Хеллевиге, оценивая безопасность нашего оставшегося Якоря. У императрицы были незваные гости.

Выражение лица Алексиоса обостряется.

— Похищение или мокрое дело?

— Неясно. Меня больше заботило снять ошейник с ее шеи, до того, как ей раздавит трахею, — выуживаю сломанные остатки металла из пальто и передаю ему. — Узнаешь эти символы?

Он вертит куски в руках.

— Нет. Это твой металл?

Я киваю.

— Но не могу проверить, когда был сделан ошейник или сколько моих перьев всё еще в ходу. На меня надевали такой же в Кровавом Дворе, чтобы держать взаперти. Этот, вероятно, принуждает к послушанию или скрывает смерть императрицы от тебя через Метку.

Мышца на его челюсти дергается. Глаза закрываются, и я снова чувствую прилив силы — обжигающий, ищущий пожар, ревущий сквозь эфир.