Она едва переступает порог, как уже сбрасывает изорванную одежду. Дыхание перехватывает при виде нее. Изящный изгиб талии, ослепительная грудь, длинные ноги. Она поворачивает кран, вода льется, Бриони дарит мне вид этих роскошных ягодиц, и это…

Зрелище, способное поставить бога на колени.

Внезапно понимаю привлекательность поклонения. Базовый, примитивный порыв простереться ниц у ее ног и служить удовольствию, пока она не забудет всё, кроме меня. Моего члена. Моих прикосновений. Моего рта.

Металлические края оков впиваются в запястья, когда сгибаю руки, почти обезумев от висцеральной потребности ощутить всю эту влажную, теплую кожу и предъявить свои права тысячей разных способов. Хочу составить карту ее тела. Выучить каждый шрам, и изъян, и совершенное несовершенство, пока не смогу обвести их по памяти.

В ванне Бриони запрокидывает голову со вздохом, растирая мыло в пену на мочалке и омывая себя экономными движениями. Каким-то образом это делает всё еще хуже — полное отсутствие притворства, от того, с какой неосознанной естественностью она касается себя. Как стирает остатки ночной жестокости, будто не истекла кровью, отдавая за меня часть души во время испытания.

Это, без сомнения, самое прелестное зрелище в обоих мирах.

Глаза Бриони остаются закрытыми, пока она ведет мочалку ниже и уверенными круговыми движениями проскальзывает меж ног.

— Ты смотришь?

— Я наслаждаюсь, — поправляю.

— Есть разница?

— «Смотреть» подразумевает некоторую дистанцию, — смещаюсь напротив изголовья, цепи звякают. — То, что я чувствую к тебе, граничит с религиозным, только мои мысли менее… святые.

Ее фиалковый взгляд находит мой сквозь дымку пара.

— Менее святые. Интересно слышать такое от бога.

— Даже боги могут быть поставлены на колени нужным искушением.

— Вот как? — Она прикусывает губу. — Что нужно, чтобы искусить бога?

Ты, — хочется сказать. — Просто ты, существующая в одной комнате со мной.

Но слова, что выходят наружу, звучат иначе, темнее:

— Прямо сейчас? Вид того, как ты касаешься себя, пока я не могу.

Нежная дрожь прокатывается по ней, но Бриони просто бросает мочалку и начинает ласкать свою киску более твердыми кругами.

— Мне нравится когда ты вот такой. Скованный цепями и отчаянный. Может, я вообще не позволю тебе прикоснуться ко мне.

Подаюсь вперед и натягиваю цепи.

— Делай это жестче. И зажми сосок другой рукой.

Дрожащий вдох, а затем она повинуется, обхватывая грудь и сминая сосок между пальцев.

— Хорошо. Теперь загони пальцы поглубже в свою киску. Покажи мне, как трахаешь себя, когда меня нет рядом, чтобы сделать это за тебя.

Она не отрывает от меня взгляда, погружая два пальца в себя, запрокинув голову и лаская.

Я издаю вздох.

— Ты такая прелестная, когда делаешь это.

Это величайшая пытка — быть вынужденным сидеть здесь и смотреть, как она получает удовольствие, пока я в цепях. Бриони двигается навстречу собственной ладони, медленно и плавно покачивая бедрами. Чувствую эхо нарастающей разрядки сквозь связь, каждую искру жара. И то, как она взбирается выше, стремясь к высвобождению…

— Кончи, — говорю ей, вплетая в голос жалкие остатки силы и толкая их в нее. — Сейчас.

— О, боги, — Бриони задыхается.

Впитываю выражение ее лица: полуоткрытые губы, нежную бороздку меж бровей, пока она выгибается навстречу своей ладони. Ресницы смыкаются, когда она достигает оргазма. Свирепая, дикая гордость взрывается в груди, потому что это всё — только для меня. Она вся моя.

Грудь Бриони вздымается, пока она спускается с вершины. Ее глаза мягкие и затуманенные, когда снова находят мои.

— Иди сюда, — говорю я. — После того, через что Алексиос тебя провел, ты заслуживаешь, чтобы тебе поклонялись как следует. Не утруждайся вытираться.

Вода стекает по изгибам, когда она поднимается из ванны. Бриони выходит и идет ко мне, и вся эта блестящая кожа — на показ, нетронутая и влажная, прелестно раскрасневшаяся, почти вибрирующая от подавленной потребности.

— Заползай сюда и позволь мне попробовать эту киску, — бормочу я.

Она упирается ладонью в изголовье, когда взбирается и устраивается коленями по обе стороны от моего лица. Достаточно близко, чтобы я чувствовал жар, уловил сладкий запах возбуждения.

Бриони вздрагивает с резким вздохом, когда я целую ее киску. Первый вкус взрывается на моем языке — сладкий и порочный. Я жаден до нее. До каждого стона и дрожи. Распластываю язык и обвожу им по ее клитору в медленном круге, снова и снова, меняя давление.

Она трется о мой рот. Пальцы скручиваются в волосах и удерживают меня ровно там, где я ей нужен. Заношу в память все места, что заставляют ее вздыхать и извиваться, ногти впиваются в мою кожу головы, пока она скачет на моем лице. И это — опустошение, некое разрушение, которого я никогда не знал, — быть использованным вот так.

Вот на что должно быть похоже поклонение, думаю я, опьяненный вкусом Бриони. Не кровь на алтарях. Не страх и коленопреклонение. Это.