В этой просьбе невыносимая уязвимость. Такое доверие — сложить с себя доспехи, когда она слабее всего. Сколькими способами можно разрушить бога? Вырвать все гниющие внутренности, вычерпать зловонные комья злобы и заполнить пустоту мягкостью и грацией.

Какая опасная вещь — вручить Волку нож и верить, что он не порежет. Что он будет чинить, а не калечить.

— Хорошо, — говорю ей. — Прижмись ко мне, раз уж не могу трогать тебя руками. Сначала ты поможешь мне снять рубашку, хорошо? Чем больше контакта кожи у нас будет, тем легче пойдет.

Бриони устраивается удобнее на моих коленях и тянется к застежкам между моих крыльев, быстро расправляясь с ними. Ладони чертят карту кожи, которую она открывает. Проходятся по моему прессу, грудным мышцам — с нарочитой медлительностью, граничащей с благоговением.

Эта девушка — абсолютная угроза.

— Хватит дразнить. Обопрись на меня и дай поработать.

Она зарывается носом в изгиб моего плеча.

Прижимаюсь щекой к ее волосам и просто… дышу. Спокойно и ровно. До моей силы труднее дотянуться. Оковы задушили ее до тлеющих углей, но я всё еще чувствую искру. Требуется больше сосредоточения, чтобы раздуть ее выше, горячее, превратить во что-то, что могу использовать.

Огонь опаляет меня первым же всплеском, который направляю в Бриони. Стискиваю зубы сквозь эту волну и заталкиваю боль глубоко вниз. С этим можно разобраться позже, когда Бриони уже не будет рассчитывать на меня.

В конце концов, что значит еще один удар хлыстом ради моей Избранной?

Так что затапливаю каждый уголок себя светом и жаром, намерением исцелить, успокоить, доставить удовольствие…

Моя девочка расслабляется, пока я работаю, полностью отдаваясь этому. Впуская меня. Медленно и размеренно питаю своей силой ее вены. Легкие. Тайные затененные места, выдолбленные болью. Провожу жаром и медово-золотым светом по ее ранам в благоговейном прикосновении. Запечатывая рассеченную кожу. Успокаивая ушибы, узнавая форму и текстуру каждого, пока уговариваю его исчезнуть. Облегчая боль.

Вытягиваю еще больше силы из того бездонного колодца внутри меня и позволяю ей погрузиться сквозь слои дермы и гиподермы, убеждая вялую кровь менять путь. Уговаривая расщепленную кость срастись, связки и хрящи — сшиться обратно. Внутреннее кровотечение требует более концентрированного усилия.

Моя магия затапливает связь. Поглаживая, воспламеняя, оставляя за собой дрожащий экстаз. Ее дыхание запинается, когда удовольствие скручивает тело. Каждое покачивание и трение бедер о мой член раздувает огонь, растущий низко в моем животе.

В этом есть свирепая гордость — подтолкнуть ее к этой точке. Дикое торжество в осознании того, что каждая дрожь и стон — из-за меня. Я сделал это. Заставил ее чувствовать.

Бриони запрокидывает голову, когда разбивается на части. Сдавленный крик срывается с ее губ.

— Вот так, — шепчу эти слова ей в висок. — Отдайся этому ради меня.

Видеть ее потерянной в блаженстве, в пламени моей магии, бушующем внутри нее, — этого почти достаточно, чтобы разрушить меня. Самая изысканная пытка.

Я мог бы потеряться в этом. В том, чтобы смотреть на нее и знать, что я единственный, кто дарил ей это наслаждение. Единственный, кто видел выражение лица Бриони Девалиант, когда она кончает.

Проходят минуты, пока она вздрагивает от остаточных волн. Ее теперь исцеленная кожа блестит от пота, позолоченная в угасающем свете огня.

— Не могу поверить, — ее слова слипаются вместе. — Ты утаивал это от меня.

Я ухмыляюсь.

— Предложение всегда было в силе. Не моя вина, что ты никогда его не принимала.

Мягкий выдох смеха.

— И сколько силы поводок Алексиоса обычно позволяет тебе использовать?

— Обычно? Около половины полной силы. Но с этим? — цепи позвякивают, когда я гремлю ими. — Десять процентов, если оценивать щедро.

Ее брови взлетают, глаза широко распахиваются.

— Погоди. Ты хочешь сказать, что этот умопомрачительный оргазм был на десяти процентах?

— Угу. Ты не представляешь, какие вещи я собираюсь с тобой делать, когда у меня будет доступ ко всему.

Желание затапливает связь, горячее и голодное.

— Когда эти цепи спадут, — произносит она, — ты не вылезешь из нашей постели целую неделю. У меня есть планы.

Нашей постели.

Два слова, сказанные так просто. Будто это уже неизбежность — мы, спутанные друг с другом, еще долго после того, как осядет пыль испытания. Неосознанное обещание общего «после».

Что-то сжимается в моей груди — слишком большое, чтобы можно было удержать даже в теле бога. Она нужна мне. Нужно быть внутри.

— Иди, — дергаю подбородком в сторону купальни. — Приведи себя в порядок. А потом вернешься в эту постель и позволишь трахать тебя, пока мы ее не сломаем.

Легкая дрожь пробегает по телу. Бриони соскальзывает с моих колен и босиком идет в смежную комнату, оставляя дверь открытой, — ну конечно. Моя Избранная наслаждается тем, что мучает меня.