— О, я хочу от тебя бесчисленное множество вещей, Бриони Девалиант. Но прямо сейчас удовольствуюсь тем, чтобы посмотреть, как ты будешь тащиться через дворец, полный богов, которые с радостью носили бы твою кожу как трофей. Они не могут тебя тронуть — Метка запрещает, — он проводит большим пальцем по светящейся метке Эвандера. — Но если ты упадешь, то останешься лежать. Если поползешь, они будут смотреть. И если окажешься достаточно сильной, чтобы добраться до подземелий и повернуть этот ключ, — возможно, Волк соберет то, что от тебя останется, обратно, если твое сердце не откажет раньше.

Он отпускает меня, наклонив голову. Ждет.

Мудак.

Проглатываю каждое грязное оскорбление, что крутится в голове, и дергаю подбородком в кивке.

— Помни, — говорит он, — ты выбрала это. Даже умоляла. Так что не смей тратить мое время, рухнув в парадном холле. Пусть каждый шаг будет на счету.

Затем он исчезает в шепоте темных перьев, оставляя меня одну, истекающую кровью, на его пороге.

Иди. Закончи это.

Первый шаг почти убивает меня. Ноги подкашиваются, зрение расплывается от боли. Второй немногим лучше. Но я заставляю истерзанное тело двигаться вперед, потому что отказываюсь проигрывать.

Руны на массивной двери вспыхивают, и она распахивается на беззвучных петлях. До жалости благодарна, что избавлена от унижения пытаться повернуть ручки своими изуродованными руками.

Входной холл простирается передо мной, забитый придворными. Каждая голова поворачивается. Они сосредотачиваются на мне с разной степенью отвращения и любопытства.

Я позволяю им смотреть. Позволяю впитывать каждую рваную рану, каждую сломанную кость. Все раздробленные части меня, выставленные напоказ для их развлечения. Потому что изучила искусство разрушения и искореживания себя в любую гротескную форму, которую от меня требуют. Быть сломленной на алтаре чужой нужды.

Что такое еще одно сдирание кожи, в конце концов?

Кап. Кап.

Кровь оставляет идеальные круги на белом мраморе. Считаю шаги и вздохи. Удары моего сердца, расстояние до лестницы в подземелье. Отсекаю шепот, смех, театральные рвотные позывы, язвительные замечания. Всё это.

Потому что это — то, чему я научилась. Иногда единственный способ пережить момент — опустить голову и вытерпеть. Никто не придет на помощь.

Иногда всё, что ты можешь сделать, — это продолжать двигаться.

— Грязная девалиантовская сука, — шипит кто-то справа от меня.

Не вартенка. Не человек. Они ненавидят имя моей семьи больше всего на свете.

Влажный сгусток слюны приземляется мне на щеку. Потом еще один. И еще. Запятнав мои волосы, плечи. Смотрю только вперед, челюсть сжата, продолжаю двигаться.

Шепот перерастает в гул. Больше плевков. Больше насмешек.

— Десять золотых монет, что она не доберется до подземелий, — выкрикивает кто-то.

Никто не может тебя тронуть, — сказал Алексиос.

Еще один плевок приземляется мне на шею.

Я не смотрю. Не вздрагиваю. Не доставлю им удовольствия увидеть, как я ломаюсь. Зрение сужается до пола передо мной, следующего дверного проема, следующего зала, дальше по еще одному коридору. Мимо всё новых и новых глаз, горящих ненавистью.

Мои ноги отказывают на вершине винтовой лестницы, ведущей вниз, в подземелья. Стражник наблюдает за мной, прислонившись к стене, лицо скучающе.

— Ему не понадобится то, что от тебя останется, — бросает он мне вслед, пока я спускаюсь.

Пошел. Ты.

Потому что я обещала. Обещала, что вернусь.

Падаю и ползу. Руки оставляют кровавые отпечатки на каждой ступени. На полпути вниз удается снова встать, и я продолжаю идти, потому что другого выбора просто нет. Когда наконец достигаю подножия лестницы, коридор уходит вперед. Еще несколько шагов. Теперь вижу дверь в его камеру.

Десять шагов. Пять. Еще три. Один…

— Девалиант.

Без сил оседаю прямо перед камерой.

— Девалиант.

Сквозь размытое зрение вижу, как его золотые крылья трепещут в цепях, а эти янтарные глаза горят яростью и отчаянием.

— Бриони. Открой. Открой сейчас же.

Да. Ключ. Надо… Надо открыть.

Пальцы трясутся так сильно, что требуется три попытки, чтобы найти замочную скважину. Металл визжит, когда засов выскальзывает, и я использую последние силы, чтобы толкнуть дверь и заползти внутрь.

Всё, что я слышу, — лязг его цепей, пока сознание ускользает.

Оковы жгут запястья, но я почти не чувствую боли. Бриони рухнула прямо в камере — достаточно бли ...

Оковы жгут запястья, но я почти не чувствую боли. Бриони рухнула прямо в камере — достаточно близко, чтобы мог сосчитать каждый неглубокий подъем ее груди.

Оцениваю ее ранения. Повреждения читаются как карта битвы: разодранная кожа, раздробленные кости, повсюду синяки.