С губ срывается звук — наполовину всхлип, наполовину хныканье, — руки Алексиоса сжимаются вокруг меня. Теперь он держит меня не для того, чтобы ранить, — держит, чтобы я не развалилась на части.

— Ты их слышишь? — спрашивает он в ухо. — Малейшая доля того, что ползает в моем сознании каждую секунду. Каждая молитва. Каждый страх. Каждый жалкий маленький всхлип от каждого, кто носит мою Метку.

Пытаюсь ответить, но мне удается лишь сдавленный скулеж. Его ладонь скользит вверх от живота, пальцы обхватывают горло — не совсем угроза, но далеко не нежное прикосновение.

— Хочу, чтобы ты представила меня, выполняющего свои обязанностями с этим. Уход за Покровом, распределение подношений. Прием прошений от народа и забота о том, чтобы их нужды были удовлетворены. Посещение мемориалов павших на войне, чтобы почтить наших мертвых — со всем этим блядским шумом. А ты сидела там, — шепчет он, — и думала, что я просто просиживал свою задницу, пока ты истекала кровью.

Его ментальное присутствие расширяется, погружаясь в мою психику и выкручивая. Звезды взрываются за глазами, когда давление нарастает в черепе. Не могу вместить его. Я слишком хрупкая. Всего лишь… человек.

Грубый звериный крик выдирается из горла.

— Алексиос, — произносит Бастьен откуда-то издалека, обычный монотонный голос стал резче, — ее пределы…

— Не твоя забота, — пальцы Алексиоса сжимаются на моем горле — не настолько, чтобы душить, но ровно настолько, чтобы напомнить, кто контролирует ситуацию. — Наша принцесса хотела понять, что за ношу я несу. Достаточно щедр, чтобы показать ей. Не так ли, маленькая жертва? Я ведь снисходителен, правда?

Я распадаюсь. Разлетаюсь на куски в его руках, пока он смотрит. Мои глаза закатываются, когда сила вздымается снова, а он лишь напевает. Воркует. Будто успокаивает испуганное животное.

— Позволь теперь показать тебе Покров. Мое любимое бремя. Твои ребра почувствуют это первыми, думаю. Прямо… здесь, — его ладонь плашмя прижимается к моей грудине, пальцы распластываются по телу. — Не волнуйся. Я не позволю им на самом деле сломаться. Это просто… обучение.

Моя грудь сжимается, невидимые ленты затягиваются. Напрягаюсь в поисках воздуха. Тьма душит периферийный взор, и я уверена, что кости сейчас треснут. Впиваюсь ногтями в его предплечья, но он не вздрагивает. Не ослабляет хватку. Грудь Алексиоса вздымается и опадает напротив моей спины в том же спокойном ритме, пока я задыхаюсь в его силе.

— Покров простирается на всю широту гор Дуэхавн и погружается в глубины Рионского моря, — продолжает Алексиос. — И каждый компетентный инженер знает цену экономии на опорах. Эта боль в твоей груди? Это вкус гнили, вызванной дефицитом Хеллевига, когда все те граждане решили, что твои ворота предпочтительнее укола пальца, которого я требую. Ты создала чертовски большой беспорядок.

Агония вспыхивает во мне, и я наконец пытаюсь заговорить.

— П-пожалуйста.

— Так много эгоистичных маленьких пиявок, — произносит Алексиос, игнорируя меня, — обжирающихся плодами моего милосердия, но делающих ровно нихрена, чтобы разделить эту ношу.

— Урок окончен, — раздается голос Бастьена. — Если только не хочешь, чтобы ее мозги вытекли из ушей до того, как начнутся испытания.

На один ужасающий миг я думаю, что Алексиос, возможно, разорвет меня на части просто чтобы доказать, что может. Его дыхание учащается напротив моей шеи.

Затем внезапно, благословенно, он отступает.

Тишина обрушивается на меня. Соскальзываю с его колен, мраморный пол кренится под ногами. Затем мой желудок сжимается. Сгибаюсь пополам, и меня рвет, пока горло не начинает гореть.

Вонь рвоты забивает ноздри. Смотрю вниз на собственную тошноту и вижу, как она расплывается и плывет перед глазами.

— Это, — произносит Алексиос позади меня, — лишь доля того, что я терплю. Каждый день, без отдыха и передышки, — едва слышу шелест ткани, когда он поднимается. — Ты думаешь, я возлежу, потому что сама не в силах вообразить, чего стоит поддержание мира в этом королевстве и твоем. Жертвы, которые я приношу. Цена, — он достигает моего плеча и наклоняется вниз. — Так что подумай очень тщательно, — шепчет Алексиос мне в ухо, — как долго еще продлится мое терпение, если продолжишь провоцировать. И действуй соответственно.

Затем он шагает к арочным дверям.

— Клинок, — бросает Алексиос, не оглядываясь, — отведи ее в ближайшую уборную. Ее вырвет снова примерно через три минуты.

— Блядь, — бормочет Бастьен, вздергивая меня на ноги. — Он решил остановиться. Я не учел ментальную травму в твоих переговорах. Запомни это.

Алексиос ошибся всего на тридцать секунд.

Час спустя выхожу на один из дворцовых балконов, морщась, когда солнечный свет отражается от снега.

Моя голова всё еще раскалывается, но желудок успокоился. Бастьен неохотно принес хлеб и чай после того, как умылась и переоделась. На мне свободные брюки и простая рубашка, которые доставили дворцовые слуги, — слишком тонкие, чтобы согреть. Замерзнуть до смерти было бы удобным концом для меня, полагаю.