Горы высятся вдалеке, зазубренные пики скрыты тонкими облаками. Далеко внизу полузамерзшая река змеится вдоль перевалов, мерцая, как расплавленное серебро.

Алексиос стоит неподвижно у перил и глядит на свои владения, красно-черные перья треплются на холодном ветру. Не могу не изучать его, зная, что он терпит гвалт человеческих мыслей и сокрушительную силу Покрова. Вечный Астерии прячет свою боль как тайну.

Подхожу и встаю рядом.

— Сколько крови Вы пролили ради этого? Какую часть себя вырезали, чтобы не дать мирам поубивать друг друга?

Взгляд скользит ко мне, оценивающе изучая. Выдерживаю его взор и отказываюсь ерзать под древним, тревожным вниманием.

— Всё, чем я был, — говорит он. — И добрую часть того, чем мог бы стать, — он снова отворачивается к виду. — Не могу взять Избранную.

Я моргаю.

— Не можете?

— Нет, — на его челюсти дергается мускул. — Связь душ не позволяет и того, и другого. Либо один Избранный, либо тысячи Отмеченных, так что мне пришлось выбрать.

— Народ вместо себя.

— Вместо всего, — его смех горек. — Хочешь правду? Я самый старый из ныне живущих Вечных, и по нашим меркам я еще молод, — что-то темное проходит по его лицу. Что-то обнаженное. — Должны быть старейшины, ожидающие, пока я созрею, чтобы передать свои знания и выбрать растворение в мире. Но все мертвы, а мне достались территории, народ, и каждая, блядь, проблема, которую они оставили после себя. Не говоря уже о двух молодых Вечных, которые столетиями были больше заинтересованы в бойне, чем в правлении, и за которых отвечаю. Так что — да. Я выбираю всех остальных вместо того, чего хочу сам, потому что это бремя свалилось на меня после того, как ваш народ вырезал мой.

Невольно здрагиваю. Ветер рвет мои волосы, швыряя пряди на лицо. Поднимаю руку и заправляю их за ухо — пальцы почти не слушаются.

— А если бы всё было иначе? — отваживаюсь осторожно. Робко. — Вы бы хотели Избранную?

Его пальцы сжимаются на перилах.

— Рассуждать о несбыточном — пустая трата времени. Я знал в точности, чем жертвую, когда подписывал Соглашения с Амальтеей, — в его улыбке нет ни капли тепла, когда он выпрямляется и смотрит на меня. — Еще час, чтобы собраться, или можем начинать?

— Давайте покончим с этим.

Алексиос поднимает руки, сила потрескивает вокруг него. Запах озона наполняет воздух, когда молнии проносятся по кончикам пальцев.

Затем земля дрожит.

Ахаю, когда из замерзшего ландшафта вырываются ветви — шипы и скрученные колючки, растекающиеся по земле в яростном натиске. Они поглощают пейзаж почерневшими ветвями с серебряными листьями, острыми настолько, что могут разрезать плоть. Ветви крутятся, и тянутся, и сплетаются вместе, формируя стены, что уходят к горизонту.

Лабиринт. Алексиос создает лабиринт. Повороты едва видны сквозь густую чащу, но вход виден прямо за садом, под балконом.

Так же внезапно, как и началось, земля наконец замирает.

— Ключ от камеры Эвандера, — произносит Алексиос, опуская руки, — находится в центре.

Отрываю взгляд от лабиринта на него.

— И это всё? Мне просто нужно добраться до середины?

— Это всё. Ключ твой, если сумеешь его забрать.

Мне не нравится этот глумливый изгиб его губ.

— Сколько времени?

— До темноты. Когда выйдут звезды, лабиринт изменится. И даже метка Волка тогда не спасет тебя.

Смотрю на солнце и делаю мысленные расчеты. Семь часов, если повезет. Может, меньше.

— И что делать, когда найду? — спрашиваю, не утруждая себя «если».

— Позови меня. Я буду слушать, — Алексиос изучает меня, наклонив голову. — Надеюсь, он того стоит, твой Волк. Было бы обидно сломаться ради чего-то меньшего, чем любовь.

Лабиринт Алексиоса напоминает Пустоту. Глубиной, тьмой, тем, как он затягивает в себя. Сначала н ...

Лабиринт Алексиоса напоминает Пустоту. Глубиной, тьмой, тем, как он затягивает в себя. Сначала наступает ясность: каждое чувство обостряется. А потом, когда тебя затягивает глубже, он кажется вечным. Бесконечным.

Пустота не хотела отпускать меня, когда я умирала. Парила в темных пространствах, гадая, удержит ли она меня, в этот раз уже навсегда. Кружилась и кружилась, не ощущая времени.

Совсем как в лабиринте.

Изогнутые ветви нависают над головой, образуя такой густой полог, что дневной свет почти не проникает сквозь него. С течением времени листья с серебряными прожилками, кажется, смещаются и удлиняются. Но, может быть, это лишь игра моего воображения.

Сосредоточься. Не позволяй этому забраться тебе в голову.

Но оно уже там. Как и Пустота, лабиринт намеренно уводит меня всё глубже. Тропа впереди раздваивается, затем сходится. Потом снова раздваивается в узоре, которого, клянусь, не было десять секунд назад.