Сколько я уже иду? Часы? Не могу определить. Положение солнца не разглядеть сквозь ветви, но тени продолжают расти и становиться длиннее. В этом месте ничто не имеет смысла. Коридор, через который я прошла минуты назад, теперь ведет совсем в другое место. Бесконечно петляю и петляю, не зная, ближе ли к центру или вернулась туда, откуда начала.

— Просто иди вперед, — бормочу, прижимая ладонь к стволу для равновесия.

Кора сдвигается под моим прикосновением. Прежде чем успеваю отдернуть руку, что-то рассекает мне щеку. Отшатываюсь с возгласом, и рука взлетает к лицу. Пальцы становятся мокрыми и красными.

Что за…?

Шип, торчащий из ветки, блестит, окрашенный моей кровью, — смотрю, как капля соскальзывает по острию и падает на землю.

Затем почва идет рябью, словно что-то под ней только что попробовало меня на вкус.

Когда выйдут звезды, лабиринт изменится. И даже метка Волка тебя тогда не спасет.

О боги. Он живой. И проснулся голодным.

Блядь. О блядь, блядь, блядь.

Я отшатываюсь. Теперь шипы выглядят как зубы — или когти. Ветви удлиняются и тянутся ко мне.

Сердце колотится о ребра, когда срываюсь на бег.

Тропы сужаются. Ветви изгибаются внутрь и хватаются за мою одежду. Пригибаюсь под одной, перепрыгиваю через другую. Воздух густеет. Пот струится по позвоночнику.

Что-то обвивается вокруг лодыжки, и я с силой ударяюсь о землю. Новые плети змеями обхватывают мои икры, бедра, талию.

— Нет…

Они начинают тянуть.

Лозы сжимаются, и каждый шип вонзается глубоко в кожу. Кричу и борюсь с ними. Кровь пропитывает почву, и это лишь заставляет лозы впиваться сильнее. Я вырываюсь и брыкаюсь. Плети сжимаются вокруг груди.

Думай. Думай, думай, думай. Должен быть выход…

Лозы обвиваются вокруг талии плотнее и сдавливают. Внезапный, тошнотворный хруст проносится по телу — ребро поддается. Пытаюсь закричать снова, но в легких почти не осталось воздуха.

Я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Не могу думать сквозь боль. Мои хныканья звучат так, будто исходят от кого-то другого — какой-то жалкой, сломленной вещи, которую не узнаю.

Меня рывком тащит в сторону. Ногти скребут по грязи, пока ищу, за что зацепиться, хоть за что-нибудь удержаться.

Шипы тащат глубже.

Значит, вот как это кончается. После всех смертей, что я вынесла, думала, что знаю особый ритм разрушения, — то, как тело отказывает, постепенно. Но это? Сейчас всё иначе. Эта смерть ползет. Она смакует. Церемониальный нож теперь кажется почти милосердным. Какой роскошью было быть сломленной быстро…

Метка на запястье вспыхивает.

Чужой стук сердца грохочет сквозь меня. Призрак дыхания на моих губах — утешающий и до боли знакомый.

Я цепляюсь за пульс Эвандера — единственную твердую опору в этом зыбком мраке. Теплый. Добрый. Изливаю себя в эту связь, в его запах — во что-то, во что можно вцепиться кулаками и вытянуть себя на поверхность. К воздуху.

К нему.

Потому что теперь я понимаю: любовь — это то, у чего есть зубы. Она откусит от тебя кусок и оставит истекать кровью. Вскроет и вырежет жизненно важную часть того, кто ты есть. Когда это правильно, боль становится чем-то другим, чем-то необходимым. Как сломать кость, чтобы правильно ее вправить.

Но это того стоит. Каждый укус, каждый шрам, каждый урок, который привел меня сюда.

Воспоминание наводняет рассудок: жар его кожи, низкий рокот голоса. Мы с Эвандером, присевшие среди роз у его башни.

Если хочешь понять что-то, нужно познать его природу. То, что заставляет его чувствовать.

Мой следующий выдох вырывается дрожа, и я хватаюсь за это воспоминание, позволяя ему омыть меня и пройти сквозь тело.

Выдохни из себя гнев. Всё, что он принесет тебе здесь, — потерю крови до последней капли.

Почти чувствую, как его тело обрамляло мое, его жар и твердость. Эти руки, заключавшие мои в клетку.

Докажи, что ты не угроза, и, возможно, тебя удивит, с какой охотой они откроются.

Лозы сжимаются снова, но вместо того, чтобы бороться, позволяю своим мышцам обмякнуть и сдаюсь.

Не потому, что опустила руки.

А потому что наконец поняла.

Сосредотачиваюсь на податливости почвы под моими ладонями. Лозы всё еще извиваются, врезаясь в мою плоть при каждом малейшем сдвиге, но я заставляю себя оставаться себя податливой и мягкой. Уступчивой.

Не знаю, как долго дрейфую так. Словно я в Пустоте и просто жду, когда меня вытянут обратно. Тьма давит. Время бежит мимо, пока я отдаюсь на их милость.

Затем что-то меняется. Шипы, что пронзили мою кожу, начинают ослабевать, а потом становятся более бережными, будто чувствуют, как желание бороться вытекает из меня, уступая место чему-то более спокойному. Более уравновешенному. Каждый маленький вздох дается чуть легче предыдущего.

— Я не твой враг, — бормочу еле слышно. — Не хочу причинять тебе боль.

На мгновение лозы замирают, словно прислушиваясь, — и, может быть, так и есть. Эвандер говорил, что разговаривает со своими розами.