— Ты не хочешь спрашивать меня, что, по моему мнению, заслуживает твоя семья. Тебе не понравится мой ответ. Тебе следовало бы быть благодарной, что я вообще позволил хоть кому-то из вас жить.

Позволяю ему увидеть всю мою ненависть. Гнев, что гноился с каждой смертью, с тех пор как дядя отвез меня на Дуэхавн и принес в жертву этому богу, будто я была ничем.

— Я умирала снова и снова, пока Вы возлежали в своем дворце, а затем Вы сорвали мою защиту по прихоти, так что уж простите, если не чувствую благодарности.

Температура стремительно падает. Давление на барабанные перепонки нарастает, будто я опускаюсь на дно озера. Не могу шевельнуться. Грозовые тучи собираются за стеклянным куполом потолка.

— Ты думаешь, именно этим я и занимался? — он казался бы спокойным, если бы не внезапный раскат грома снаружи и пульсирующая вспышка кроваво-красных глаз. — Возлежал?

Люстра над нами дрожит, искры молний проносятся по его коже. Я не могу дышать — воздух сжался и стал твердым в легких.

Затем он моргает.

Тучи исчезают, будто их никогда и не было. Давление отпускает. Задыхаюсь, втягивая воздух так, будто тонула, пальцы вцепляются в край стола.

— Да, полагаю, тебе, должно быть, так и казалось, — произносит он теперь почти мягко.

Я задела за живое. Осознание должно бы быть победой, но всё, что чувствую, — только уверенность, что вот-вот заплачу за свою ошибку.

Глаза Алексиоса скользят к слуге.

— Клинок. Он всё еще здесь?

— Да, мой король.

— Приведи.

Слуга спешит прочь.

Алексиос откидывается в кресле, просто наблюдая за мной.

— Еще одна угроза? — спрашиваю я.

Он улыбается.

— Нет. Я сегодня снисходителен.

Приближаются шаги, и в дверях появляется Бастьен, — теневые крылья колышутся за спиной. Белые волосы небрежно падают на лоб, смягчая резкие углы лица. Снежинки припорошили плечи. Брат Эвандера выглядит как олицетворение зимы, льда и темных, холодных вечеров.

Он сцепляет руки в перчатках за спиной.

— Вы звали?

— Человек Волка, кажется, в замешательстве насчет моих обязанностей, — в голосе Алексиоса сквозит темное веселье. — Ты уникально квалифицирован, чтобы преподать урок.

— Какие именно аспекты?

Алексиос подпирает подбородок кулаком, изучая меня.

— Полагаю, она привыкла к некомпетентным правителям, не так ли? К тем, что напиваются до одури, пока их королевства рушатся. Не утруждай себя судебными заседаниями и поддержанием территорий. Сосредоточься на моих дополнительных обязательствах.

Пустотно-черный взгляд Бастьена врезается в меня.

— Ты хочешь, чтобы я оценил метафизическое бремя Покрова?

— В выражениях настолько грубых, чтобы их мог уловить даже несмышленый ребенок, — да.

Бастьен кивает и шагает ко мне. Инстинктивно отшатываюсь. Его сила вздымается — темная волна, грозящая обрушиться на меня…

— Подожди, — Алексиос сгибает палец в мою сторону. — Сюда, Принцесса. Хочу, чтобы ты была близко. Кожа к коже.

Значит, это будет интимное вскрытие.

Сердце грохочет, когда отрываю себя от стула. Алексиос хватает мое запястье и втягивает к себе на колени, обвивая рукой талию. Чувствую каждый дюйм там, где мы соприкасаемся, — жар его кожи сквозь мою одежду, грудь, расширяющуюся с каждым вздохом напротив моей спины. Он пахнет древесным дымом и грозами.

Большой палец касается Метки Эвандера на моем запястье, — прикосновение почти задумчиво, пока он обводит лучи звезды.

— Вот так. Так гораздо лучше, — он переводит взгляд на Бастьена. — Свяжи наши разумы, но держи барьеры крепкими. Не хотелось бы, чтобы Волк вышиб мою дверь из-за того, что я трогаю то, что принадлежит ему.

Ладонь Бастьена ложится на мой затылок. Хватка крепнет, выходя далеко за пределы комфорта, пока он распластывает другую ладонь на лбу Алексиоса.

— Дыши, — наставляет Бастьен. Затем: — Откройся.

И семь тысяч лет сознания врезаются в меня без пощады.

Мысли Алексиоса прорезают мои, как битое стекло, оставляя за собой кровоточащие порезы. Пытаюсь бороться, оттолкнуть, найти хоть какой-то уголок своего разума, который всё еще принадлежит мне, но от него нет спасения. Я не могу дышать. Не могу думать. Не могу ничего, кроме как тонуть в нем.

— Ш-ш-ш, тише, — его пальцы проскальзывают в мои волосы, зачесывая их назад. — Сопротивление сделает только хуже, поверь.

А затем я слышу голоса.

Сначала лишь шепот. Далекие разговоры, которые едва могу разобрать, — но они множатся, становятся громче, отчаяннее, просачиваясь сквозь трещины сознания, как вода сквозь разбитый камень.

Шепот становится бормотанием.

Бормотание становится словами.

Слова становятся криками.

Тысячи. Миллионы. Все кричат разом — молитвы, мольбы, проклятия и секреты, — вливаются в меня, пока внутри не остается места ни для чего другого. Череп слишком мал, чтобы вместить их все.