Я стою посреди чужой спальни и не двигаюсь. Не потому что решила сопротивляться – на это у меня нет ни сил, ни смелости. Просто тело перестало слушаться. Руки висят, ноги приросли к ковру, и я смотрю на него снизу вверх, и горло сжимается так, что не выдавить ни звука.

Князев вздыхает.

– Алина. Я не люблю повторять.

– Я... – голос выходит тонким, чужим. – Можно мне в ванную?

Он смотрит на меня несколько секунд. Потом кивает в сторону двери.

– Три минуты.

Ванная огромная, вся в светлом камне, с зеркалом во всю стену. Я захожу, закрываю за собой дверь – замка здесь нет, ручка просто поворачивается вхолостую – и прислоняюсь к холодному краю раковины.

Из зеркала на меня смотрит невеста. Тушь чуть смазалась, помада стерлась с середины губ, волосы растрепались после танцев. Я разглядываю это лицо и пытаюсь понять, я это или уже не я.

Открываю кран, набираю в ладони воды, подношу к лицу – и замираю. Нельзя. Смою остатки косметики, а он велел выглядеть хорошо. Я не знаю, что бывает, когда ему что-то не нравится. И, наверное, не хочу узнавать сегодня.

Вместо этого я просто стою и смотрю на воду, которая течет и течет в слив. Три минуты. Я считаю про себя, медленно, как учили в детстве, когда я боялась темноты: раз-и, два-и, три-и. Досчитав до ста восьмидесяти, я понимаю, что тянуть больше нельзя.

Закрываю кран. Выпрямляюсь. Смотрю себе в глаза в последний раз.

«Ты справишься, – говорю я себе одними губами. – Люди и не такое терпят. Мама сказала – все терпят».

Возвращаюсь.

Князев сидит на краю кровати, уже без рубашки. Тело у него крепкое, поджарое, без грамма лишнего – видно, что следит за собой. Широкие плечи, жесткие мышцы, бледный старый шрам под ребрами. Против такого я, со своими сорока восемью килограммами, ничего не могу.

Он смотрит, как я вхожу, и молчит. Ждет.

Я поднимаю руки к спине, к молнии платья, и понимаю, что не дотягиваюсь. Пробую с другой стороны – пальцы дрожат так, что не могут ухватить крохотный язычок замка.

– Иди сюда, – говорит он. Уже мягче.

Я подхожу. Он разворачивает меня спиной к себе, и я чувствую, как его пальцы находят молнию и медленно ведут ее вниз. Платье ослабевает, оседает. Воздух в комнате прохладный, и по коже проходит озноб.

– Вот так, – говорит он мне куда-то в затылок. – Не бойся. Я не зверь.

Мне хочется засмеяться. Или закричать. Я видела сегодня, как по одному его взгляду человека увели избивать. Я знаю, кто он. Но я стою, и молчу, и позволяю снять с себя платье, потому что другого выхода мне не оставили.

Платье падает к моим ногам. Я стою перед ним в одном белье, обхватив себя руками, и меня колотит – то ли от холода, то ли от страха, я уже не разбираю. Хочется закрыться, вжаться в стену, стать невидимой. Но бежать некуда.

Князев оглядывает меня всю, не спеша, по-хозяйски. Потом протягивает руку, обхватывает мою руку выше кисти – пальцы смыкаются легко, полностью, я по сравнению с ним как тростинка – и тянет к себе.

– Не трясись, – говорит он. – Хуже будет.

Он укладывает меня на кровать. Не грубо, но и не бережно – просто перемещает, как вещь, которую надо поставить в нужное место. Белое покрывало холодит спину. Надо мной нависает его лицо – спокойное, чужое, с этими светлыми пустыми глазами. Он совсем близко.

Его ладонь ложится мне на живот и медленно ползет выше. Рука тяжелая, горячая, шершавая. Я вздрагиваю от каждого прикосновения, и он это замечает.

– Привыкай, – роняет он. – Теперь это твоя работа.

Он не спрашивает, хочу ли я. Ему это не приходит в голову – так же, как не приходит в голову спрашивать разрешения у стула, на который садишься. Я его. Купленная, оплаченная, доставленная на дом. И он берет то, за что заплатил.

И тогда я делаю то, что умею с детства. Отключаюсь. Не телом – телом я вся здесь, никуда не деться. Отключаюсь внутри. Заставляю себя перестать чувствовать, будто выхожу из собственного тела и наблюдаю за всем со стороны, издалека.

Это трудно объяснить. Тело остается – оно лежит, где положили, делает, что велено, не сопротивляется. А я сама куда-то ухожу. В детстве, когда родители ругались за стеной, я научилась смотреть в одну точку и уплывать, и звуки становились глухими, будто под водой. Тогда это меня спасало. Спасает и сейчас.

Я нахожу взглядом резной карниз под самым потолком – белый узор, повторяющийся по кругу. Цепляюсь за него, как за спасательный круг.

Раз-и. Два-и.

Считаю дырочки в резном узоре. Их семь на одном повторе. Потом узор идет снова – еще семь. Я считаю их по кругу, снова и снова, и стараюсь думать только о них.

Его тяжесть вдавливает меня в матрас так, что трудно дышать. Пальцы стискивают мои бедра – завтра там будут синяки, я уже знаю, у меня легко остаются синяки. Он делает мне больно и не замечает этого. Или замечает, но ему все равно. Скорее второе.

Больно.