Хорь возвращается минут через двадцать, один. Садится, придвигает тарелку, наливает себе минералки и застегивает манжету на левой руке. На костяшках свежая ссадина. Он ловит мой взгляд и спокойно продолжает есть, будто выходил не человека бить, а покурить.

Я смотрю на его руку и понимаю очень простую вещь, которую до этого понимала неправильно.

Я думала, что меня продали в чужую семью. Что будет тяжело, будет унизительно, что я потерплю и что-нибудь придумаю.

А меня продали в чужой мир. Страшный мир, где вопросы решают вот так – вывели, избили, вернулись доедать салат.

Наступает момент первого танца новобрачных.

Свет приглушают, гости расступаются, кто-то восторженно ахает. Руслан Игоревич подает мне руку, выводит в центр зала, и мы начинаем медленно кружиться под музыку. Ведет он уверенно, привычно – видно, что не в первый раз. Одна его ладонь держит мою, вторая лежит у меня на талии, тяжелая и горячая.

– Улыбайся, – говорит он мне в волосы. – На нас смотрят.

Я улыбаюсь.

– Вот так.

Мы поворачиваемся. Зеркальный потолок отражает нас сверху – белое пятно и темное пятно, и белое пятно совсем маленькое.

– Учиться будешь, – говорит он. Не спрашивает, сообщает. – Ты же на юридический хотела.

– Хотела.

– Иди. Жене умной быть не вредно.

Я не понимаю, шутит он или нет, и не понимаю, можно ли на это отвечать. Молчу.

– Только запомни одну вещь, Алина.

Он чуть отводит меня от себя, чтобы видеть лицо. Глаза у него светлые и очень внимательные, и в них ничего нет – ни злости, ни желания, ни интереса. От такого взгляда хочется исчезнуть.

– Все, что ты услышишь в моем доме, в моем доме и останется. Ты меня поняла?

– Поняла.

– Что ты поняла? Повтори.

Я сглатываю.

– Все, что я услышу в вашем доме, останется в вашем доме.

Он улыбается. У него очень ровные зубы.

– В нашем, – поправляет он и снова прижимает меня к себе.

Мы дотанцовываем. Зал хлопает. А дальше все идет своим чередом – тосты, музыка, поздравления. Гости пьют, танцуют, кто-то уже расходится. Я сижу за столом, механически киваю, когда ко мне подходят с пожеланиями, и жду, когда это все наконец закончится.

Ближе к ночи Хорь говорит, что пора. Меня поднимают, отводят в гардероб, помогают надеть пальто поверх платья. Я стою у выхода и жду, пока подгонят машину.

И тут ко мне подходит отец.

Он держится за косяк. Глаза красные, галстук съехал. Он смотрит мне куда-то на туфли.

– Линочка…

– Да, пап?

Он открывает рот. Стоит так, наверное, секунд пять. Я жду, что мой отец сейчас скажет мне хоть что-нибудь. Извинится. Обнимет. Скажет, что все еще можно исправить.

– Ничего, – говорит он наконец. – Иди.

И отворачивается.

Князев живет за городом, ехать минут сорок. Всю дорогу я сижу на заднем сиденье рядом с ним и смотрю в окно, как город остается позади и вокруг сгущается темнота.

Он молчит. Смотрит в телефон, что-то печатает, иногда усмехается своим мыслям. На меня не смотрит вообще, будто меня тут и нет.

И это молчание пугает меня больше всего. Лучше бы он говорил. Ругал, что-то требовал – что угодно. Но он спокоен, как человек, которому некуда спешить, потому что все уже принадлежит ему. В том числе я.

Я смотрю на свои руки на коленях. На пальце тускло блестит кольцо. Оно все еще натирает.

Забор, ворота, камеры, свет над крыльцом. Хорь останавливает машину, выходит и открывает дверь с моей стороны.

– Доброй ночи, – говорит он.

И мне на секунду кажется, что в его голосе мелькает что-то живое. Не жалость – он не из тех, кто жалеет. Но будто ему самому неуютно оставлять меня здесь.

Потом он садится обратно в машину и уезжает. А я остаюсь.

В доме прохладно и очень чисто. Мебель новая, светлая, на полу ковер, в котором каблук вязнет. Все стоит по местам и выглядит так, будто в этом доме никто по-настоящему не живет.

Князев ведет меня по лестнице наверх, положив ладонь мне на поясницу. Не подталкивает. Просто держит.

Спальня в конце коридора. Большая кровать, застеленная белым. Два окна, за ними чернота.

Князев входит, снимает пиджак и вешает его на спинку стула. Расстегивает запонки, кладет их на комод. Ослабляет галстук.

Потом закрывает дверь. Замок щелкает негромко. И этот тихий звук отрезает меня от всего, что было раньше. От дома, от мамы, от восемнадцати лет прежней жизни. Назад дороги больше нет.

Князев поворачивается ко мне.

– Раздевайся.

Визуалы

АЛИНА (Лина) Ларина, 18 лет

РУСЛАН Князев (Князь), 46 лет

Глава 3

Алина

– Раздевайся.

Князев говорит это, не повышая голоса, спокойно. И от этого у меня внутри все обрывается. Он даже не считает нужным на меня давить – зачем, если я и так его собственность, купленная и оплаченная. Он уверен, что я сделаю все, что он скажет. И самое страшное – он прав.