Уже само отсутствие ноющих болей при каждом движении, зрение, при котором мне больше не понадобятся очки, всё это давало ощущение какого-то сказочного подарка. Я сидела, прикрыв ноги одеялом, рассматривая ветхую ткань пододеяльника украшенного и штопкой, и латками, и бессмысленно улыбалась в предвкушении восхитительной молодости и длинной-длинной жизни.

Шум за дверями заставил меня слегка насторожиться. Кто-то быстро пробежал по коридору со скрипучими половицами, а затем назад. Вдалеке послышался какой-то разговор. Говорили громко и нервно, но слова было не разобрать.

Однако идущие приближались к комнате и часть беседы я все же разобрала:

– …она самая и приехала! – мужской голос, сипловатый и, кажется, испуганный.

– Черти ли её принесли! Жили в спокое, так нет… – та женщина, что пыталась меня напоить горьким отваром.

Потом какой-то невнятный шум, скрип открываемой двери, возня… И спустя несколько мгновений тот же женский голос зазвучал любезно и мягко:

– Радость-то какая! Барыня Ольга Александровна, мы уж и не чаяли дождаться-то! Слава те, хосподи, прибыли!

Глава 3

Барыня Ольга Александровна заглянула ко мне комнату минут через десять после приезда. Оказалась она высокой, сухощавой дамой с причёской, слегка измятой дорожным головным убором и висящим на узкой чёрной ленточке пенсне. Я не сразу поняла, что это за блестюшка колышется при каждом её шаге и смотрела не столько на её лицо, сколько на эту мерцающую штучку.

А лицом барыня была хороша: точёные черты лица, брови, раскинутые как крылья чаек и порозовевшее от мороза лицо позволяли ей выглядеть моложе. Выдавали возраст волосы – изрядно седые, а на висках прямо таки белоснежные.

-- Как ты, дорогая моя? Болит что-нибудь? – она нацепила пенсне на нос и внимательно посмотрела на меня.

Я сидела в кровати, натянув одеяло до подбородка и, сделав трагическое лицо, негромко сказала:

-- Немного рёбра, но это – пустяки. Пройдёт скоро. С головой вот плохо… Что-то такое с памятью… всё, что вижу, чужим кажется. Я даже не знаю, что случилось. И вас почти не помню…

Женщина нахмурилась и строго глянула настоящую в дверях тётку лет сорока. Очень отчётливо видно было, что та, которая вошла – барыня, а та, что в дверях – прислуга. И разница была вовсе не в одежде. И на той, и на другой – тёплые зимние платья из тёмного плотного материала, похожего на сукно. Но если на Ольге Александровне платье сидела как влитое, подчёркивая гордую осанку, то на тётке в дверях оно висело мешком, морщилось на груди, рукава были подкатаны до локтей. Ну, и разумеется, у служанки поверх платья был одет когда-то белый передник, сейчас украшенный по подолу набором пятен. Она застыла в дверях, подняв небольшой канделябр с двумя свечами – освещала путь гостье.

-- Доктора вызывали? – спросила Ольга Александровна.

-- Так ить барыня, откуда бы деньги-то на доктора? Лекарь местный смотрел, сказал, что надобно бы менталиста. Да откуда ж нам этакие деньжища-то взять?! Ить весь дом столько не стоит, сколь они берут! А так-то мы с барышни глаз не сводили! Я при ей и днями, и ночами… Чего лекарь прописал – всё давала и травой поила…

Ольга Александровна нахмурилась, аккуратно кивнула головой в сторону стола, и горничная прекрасно поняла её: вошла в комнату, пристроила на стол свой подсвечник, подтащила к кровати табуретку с вязаной накидочкой и снова воздвиглась в дверях, ожидая продолжения.

-- Ступай, Агафья. Самовар вздуй, я чаю с дороги попью.

Горничная яростно закивала, показывая, что всё поняла и тихонько прикрыла за собой дверь. Ольга Александровна уселась на табуретку, потёрла длинными сухими пальцами висок, и хмуро глядя на меня, повторно негромко спросила:

-- Болит что-то, Танечка?

-- Нет, почти ничего не болит, только вот память…

-- Что, даже меня не узнаёшь?

-- Даже вас…

Несколько минут приезжая молчала, обдумывая что-то и собственные мысли ей явно не нравились – брови как будто сами собой съезжались к переносицу, а на лбу появлялись морщинки. Она спохватывалась, делала нейтральное лицо, но через мгновение выражение усталости и озабоченности возвращалось. Наконец она глубоко вздохнула, приняв какое-то решение и, нацепив пенсне, заговорила:

-- Меня зовут Ольга Александровна Соловьёва. Я родная сестра твоего покойного отца, – тут она сделала паузу, давая мне время принять эту информацию и я не утерпела:

-- А я? Я кто?

-- Ты – Татьяна Алексеевна Соловьёва, моя племянница и последняя в нашем роду. Скажи мне, Таня, насколько тебе плохо? Может быть, стоит отложить разговор на завтра?

-- Нет-нет, Ольга Александровна! Я недавно проснулась, и эта неизвестность меня огорчает больше, чем всё остальное. Лучше поговорим. Вы когда говорите – у меня даже в памяти что-то такое всплывает…

Гостья снова вздохнула и принялась рассказывать, а я старалась задавать не слишком много вопросов, чтобы не напугать её глобальностью собственного неведения. Тем более, что я бы даже не сказала, что память моя о прежней жизни местной Татьяны – девственна чиста. Какие-то сведения о прошедшем всё же сохранились и во время рассказа тётушки в мозгах нет-нет, да и вспыхивали довольно яркие картинки.