Боль и сейчас была со мной, но какая-то совершенно другая. Болели рёбра, а вот в голове с каждой минутой прояснялось. И это самое прояснение, пожалуй, пугало меня даже больше, чем сильная головная боль, закончившаяся вызовом скорой: вещи и предметы, которые меня окружали, казались совершенно чужими, так же как и место, где я очнулась.

Очень темная комната с двумя узенькими оконцами, на которых висели не привычные мне шторы, а коротенькие наивные занавесочки на половину стекла. За стёклами – темень. Ночь?

Между окнами – стол, покрытый белой скатертью, а на нём – маленькая медная фигулька с длинной ручкой, в которую вставлена наполовину прогоревшая свечка. Это – единственный источник освещения – под потолком нет нормальной лампы.

Я невольно потёрла рёбра с левой стороны и поразилась как собственной худобе, так и чёткому ощущению – там синяк. Сколько бы я не оглядывала тонущие в темноте вещи, окружающие меня, ни одну из них не могла признать знакомой.

И всё же мир с каждым мгновением становится всё чётче и чётче. Справа от меня вырисовывалась дверь. Похоже, та самая, которой хлопнула непонятная тетка. Напротив моей кровати прижался к стене высокий комод, над которым повешено овальное зеркало. На комоде какие-то игрушки: куколка в старинном одеянии, которой кланяется кто-то непонятный. Я потёрла глаза, убирая скопившуюся влагу и взглянув ещё раз, сообразила – это фарфоровая статуэтка.

Даже запах места был совершенно незнакомым. Пахло какими-то горьковатыми травами, гвоздикой и ещё чем-то очень знакомым, но не опознаваемым. Я прикрыла глаза и принюхалась. Точно! Так пахло в доме, когда бабушка в деревне топила печку. Но никакой печки в комнате нет, а вот очень лёгкий запах дымка присутствует.

Поняв, что нужно найти людей и спросить, как я здесь очутилась, я откинула одеяло и не торопясь, боясь головокружения, опустила ноги на пол.

Под ногами обнаружилась приятно шершавая деревенская дорожка. Точь-в-точь такая, какая лежала в нашей с мамой комнате, когда она вывозила меня на каникулы в деревню. Обычно она снимала дом у одной и той же хозяйки – бабы Маши, и там мы проводили месяц, а то и полтора каждое лето.

Даже при свете свечи эта комнатка напомнила мне тот самый деревенский уют. Немного посидев и даже поболтав ногами, чтобы убедиться, что тело слушается, я так же неторопливо встала – всё нормально, голова совсем не кружится. Но поднять валявшуюся на полу кружку всё же не рискнула.

Подошла к столу, взяла за ту самую ручку-завиток свечку и подняла её повыше, оглядываясь. Ничего необычного в комнате не было. Даже небольшая икона, висящая в так называемом красном углу, казалась вполне уместной. Такие я видела пару раз в домах своих деревенских подружек, которых на лето сплавляли к бабушкам.

Взгляд выхватывал из полумрака всё больше предметов: вязаный половичок на сиденье табурета, вышивка ришелье на уголке оконных занавесочек, темное платье, висящее на спинке венского стула, светлая, чуть растрёпанная коса, лежащая на моём плече, облезшая позолота на зеркальной раме…

Возможно потому, что я всегда была шатенкой, я больше ни о чём не думала, а подошла к зеркалу.

То ли совершенно незнакомое место психологически подготовило меня к тому, что я увижу, то ли после постоянной ноющей боли во всех местах, с которой я жила последние полгода, и которая сейчас полностью пропала неизвестно куда, мой мозг был готов принять нечто неожиданное…

Худощавая, совсем молоденькая девица, которая с любопытством смотрела на меня из зеркала, показалась мне чем-то похожей даже не на маму, а на старое фото бабушки, которую я практически не помнила. Она ушла, когда мне было около четырёх лет, и гораздо лучше лица я запомнила тёплые и сильные руки с тёмной от возраста кожей, с выпирающими венами, но очень уютные и родные.

А старые фото мама хранила на антресолях, в большом альбоме с покрытой красным плюшем обложке. Обычно весной мы с мамой ходили на кладбище, убирали там старую траву, сажали цветы и раз в два-три года красили могильную оградку. А потом дома пили чай и, достав альбом, разговаривали о бабушке, о её сестре и о дедушке, который ушел ещё до моего рождения. Так что фото бабы Веры я помнила очень хорошо.

Я смотрела в зеркало очень долго, рассматривая себя с каким-то клиническим интересом, поворачивая лицо то влево, то вправо, пытаясь осознать, что и вот эта родинка на виске, и слегка вьющийся русый волос, и стройная длинная шея без единой складочки или морщинки – это теперь я сама.

«Ну что ж, попаданка, так попаданка… Пожалуй, не стоит в ночной рубашке выходить за дверь и искать людей. Придут сами и всё объяснят.»

Забралась в кровать, предварительно подтащив к изголовью табуретку и устроив на ней свечу.