— Закономерность? — Если он появляется и исчезает через равные промежутки времени, то... это все равно не объясняет, что это за хрень.

— Я ничего такого не заметила, — говорит она. — И у нас хорошая охрана. Он служил в армейском спецназе. Постоянно занимался чем-то подобным.

— Спецназ? Я и не знал, что у вас есть кто-то из них на службе.

— Ты был занят.

"Занят" в данном случае, эвфемизм, означающий "мертв".

— Ты сняла его на видео?

— Да. Он появился в кадре, когда показался дом, а затем вышел. Не похоже, что он заходил внутрь. По крайней мере, не через парадную дверь.

— Ты ему доверяешь?

— Более или менее, — говорит она. — Я знаю, что он не попытается просто сбежать из города. И если бы он что-то украл у меня, я бы знала. Он приехал сюда, и что-то случилось. Но я понятия не имею, что именно.

— Я бы списал все это на убытки, — говорю я. — Закрой это место защитными чарами, чтобы никто не смог войти внутрь. Но ты ведь этого не сделаешь, не так ли?

— Ты бы тоже этого не сделал, — говорит она. — Как бы тебе ни хотелось притвориться, что ты это сделаешь. Я не бросаю своих людей под удар. Кроме того, этого дома здесь вообще не должно быть.

— Как так?

— Его нет ни на одной из современных карт планирования, его никогда не зонировали. Здесь должны быть только кустарники и койоты.

— Ты сказала, современные карты планировки? Ты что-то нашла. Как далеко тебе пришлось зайти?

— Старые времена на ранчо. Это место принадлежало некоему Хосе Мигелю Гарсии, который получил титул в 1786 году. В 1850-х годах оно было передано губернатору территории, когда США захватили Калифорнию. На тот момент он никому не принадлежал, и, насколько я могу судить, к тому времени все это уже было заброшено.

— Наследников нет?

Обычно в Южной Калифорнии есть по крайней мере один человек, который может сказать "Это принадлежало моему пра-пра-пра такому-то" практически по поводу каждого кусочка грязи.

— В этом есть своя история, — говорит она. — Его сын, дон Мигель, женился на Хуаните Эрнандес в 1814 году. У него было трое сыновей. Найдены записи о смерти всех четверых. Хуанита утопила своих детей в бассейне во внутреннем дворе. Мигель, вернувшись домой, застал ее плачущей над утонувшими детьми. Говорят, она утопилась, а он от горя застрелился.

Что-то знакомое. И тут до меня дошло.

— Подождите. Этого не может быть. Эта история даже не отсюда.

— Кроме того, муж, застрелившийся, звучит немного похоже на это, не так ли?

Есть старая история, Ла Льорона, Плачущая женщина. Меняется в зависимости от того, где вы это слышите, но суть такова: женщина выходит замуж за какого-то богатого мудака, рожает ему двух сыновей, а потом ее бросают ради более молодой и симпатичной версии. И вот, пока ее муж трахается со своей новой возлюбленной, она срывается и топит своих мальчиков в реке. Слишком поздно она осознает, что натворила, и пытается спасти их, но их уносит течением. Она все обыскивает и обыскивает, все время оплакивая своих потерянных мальчиков, пока сама не теряет сознание от, черт возьми, я не знаю, разоблачения?

В любом случае, остальная часть истории заключается в том, что она бродит по месту, где погибли ее дети, разыскивая их, постоянно причитая. Если вы услышите ее, с вами, предположительно, случится что-то плохое. Как вы уже догадались, матери используют это, чтобы уложить своих детей спать, говоря им, что Ла Льорона доберется до них, если они не успокоятся.

— Кажется, я с ней встречался, — говорю я. На поверхность всплывает воспоминание о том времени, когда я был в Миктлантекутли.

— Прости, что?

— Миктлан. В основе сюжета, история ацтеков. Голодная женщина. Голодающая мать. Что-то вроде того. Все было сложнее. В этом были замешаны некоторые мертвые боги. Сиуакоатль. Коатликуэ. Но сама женщина была таким же человеком, как и все остальные в Миктлане.

Наступает долгая пауза, к которой я уже привыкла, когда вот так выпаливаю всякую чушь.

— Много ли ты помнишь из того, что было в последнее время? — спрашивает Габриэла. — Из того, что связано с Миктлантекутли?

— Почти все, что было напрямую связано со мной, — говорю я. — Все остальное размыто, пока что-то не напомнит мне об этом. Я могу кое-что вспомнить, если хорошенько сосредоточусь. Чаще всего это как слово, которое вертится на языке. На самом деле это даже немного бесит.

Когда что-то их пробуждает, на меня нахлынывают воспоминания. Иногда их немного, иногда очень много. Как сейчас. Я думаю о Сиуакоатль и Коатликуэ. О двух богинях, которых я, простите, Миктлантекутли не смог спасти пятьсот лет назад, когда испанцы истребили большинство богов, подчиняя себе народ.

Я стряхиваю с себя воспоминания. Чувство неудачи. Гнев. Отчаяние. Это не мои чувства, как бы мне ни казалось, что это они. И размышления об этих воспоминаниях ни к чему хорошему не приведут.

— В любом случае, — говорю я, — это притянуто за уши. Не значит, что это не связано с делом, но это почти клише.