Вся территория расположена как можно дальше от жилых помещений. Если вы считаете, что разлагающийся человеческий труп плохо пахнет, вы должны почувствовать запах чупакабры.

— Что именно побудило тебя открыть это? — Спрашиваю я, понимая, что просто предположил, что у нее была причина, и меня это вполне устраивало. В большинстве случаев так оно и есть.

— Ординаторы, — говорит она, открывая стерильно-белые двойные двери в конце коридора. — Им приходилось прятать своих покойников в течение ста лет, чтобы люди их не нашли. Теперь им есть куда их переносить. У нас есть контракт с моргом в Долине, которым управляет гуль, на кремацию. К тому же многие из них хотят знать, как умерли их друзья. Кстати, о друзьях, ты здесь, чтобы забрать у меня свой трупик?

— Еще не совсем, — отвечаю я.

Мы дали Кайлу несколько часов на то, чтобы осмотреться, пока мы будем заниматься другими делами. Тело Эрла лежит на столе для вскрытия. Он почти лыс, лишь несколько тонких прядей волос на голове туго обтягивают череп. Он покрыт пигментными пятнами, мускулы сведены на нет, кости рельефно выступают под кожей. Когда я поднял его, чтобы отнести в машину, одежда на нем была такой свободной, что чуть не спадала с него.

Кайл уже вскрыл его и собрал внутренности в пакет. Все выглядит каким-то серым, как сырой стейк, который слишком долго пролежал в холодильнике.

— Есть какие-нибудь предположения, что его убило? — Спрашивает Габриэла.

— Старость, — говорит он. Он берет пакет с внутренностями и кладет его поверх вскрытой грудной клетки Эрла, чтобы нам было лучше видно. — Есть очевидные внешние признаки, но на случай, если возникнут какие-то сомнения, у нас есть вот это. — Вы видите, что все вокруг темно-коричневого цвета? Это липофусцин. С возрастом он накапливается в тканях. Эти желтые пятна по всей печени, это жировые отложения, которые образуются с возрастом. Я также проведу анализ на токсины. Результаты могут появиться через несколько недель, но я серьезно сомневаюсь, что он был отравлен. Нет ничего, по крайней мере, натурального, что могло бы вызвать подобное. К тому же, становится лучше.

— Мне это очень не понравится, не так ли? — Говорит Габриэла.

— Да, — говорит Кайл. — И еще немного.

Он поднимает грудину, которую разрезал, чтобы добраться до грудной клетки. Некоторые из прикрепленных ребер треснули и стали хрупкими на концах в тех местах, где проходила пила, но на других видны чистые, прямые разрезы.

— Я бы ожидал, что эти сломанные ребра будут разрезаны у человека с прогрессирующим остеопорозом, который у него явно имеется. Но эти прямые порезы, то, что можно увидеть у человека максимум лет сорока. Никаких признаков болезни. Разница еще более заметна в длинных костях, где они чередуются по всей длине. Разные части его тела старели с разной скоростью.

— Что думаешь? — Спрашивает Габриэла. — Вроде твоих карманных часы?

— Вроде того, — отвечаю я. — Хотя, честно говоря, я никогда не препарировал кого-то, на ком их использовал. И это просто повлияло на него как насчет его снаряжения?

Когда глинобитный дом исчез, поднялась небольшая ударная волна. Но этого хватило, чтобы сбить нас с ног. Но я заметил, что с трупа сдуло клочья одежды Эрла.

— Примерно так, — говорит Кайл. — По большей части все в порядке. И еще вот что. Он берет пластиковый пакет с лотка для инструментов. Он полон коричневато-серой пыли, латунного приспособления и короткой цепочки.

— Что это за хрень? — спросила Габриэла.

— Кроличья лапка. Он был еще цел, когда я нашел его в его сумке, но как только я попытался его передвинуть, чертова штука взорвалась”.

— Дай-ка угадаю, — говорю я. — От старости?

Кайл пожимает плечами.

— Честно говоря, я не мог бы тебе сказать, но, учитывая все остальное, меня бы это не удивило. И дело не только в этом. — Он указывает на стол, на котором разложена его одежда. Ремень порван на куски, ботинок треснул посередине. — Кожа, хлопок, что-нибудь натуральное, насколько я могу судить.

— Сколько, по-тваоему, ему лет?

— Сколько ему должно быть лет?

— Около сорока, — говорит Габриэла.

— Да, ему уже за сорок. Хотя все зависит от того, о каких его частях тела идет речь. Самым старым, наверное, сто, сто десять лет. Самым молодым — да, я бы сказал, сорок.

— Есть идеи? — спрашивает Габриэла.

— Ни одна из них тебе не понравится, — говорю я.

— Если это какая-то магия, — говорит Кайл, — вынесите ее на улицу. Я и так нервничаю из-за этого ублюдка.

— Не думаю, что это заразно.

— Ну, я не знаю. Поэтому я в халате и с защитным экраном на лице.

— А гули вообще болеют?

— В основном у них несварение желудка, — говорит он. — А теперь уходите. У меня много работы.

Мы проходим примерно половину коридора, и тут Габриэла говорит:

— Не говори этого.

— Я и не собирался, — говорю я.

— Ненавижу магию времени.

— Рад, что ты это сказала. Я прослежу, чтобы тебе не подарили ничего подобного на день рождения.