— Николь считала, что книга важна, — говорю я. — Она сунула ее под кровать, зная, что Джимми, скорее всего, не заметит. Или это уловка, и мы просто подыгрываем Джимми. Черт.

Я слишком много думаю.

Оставила ли Николь мне подсказку, которая... что-то значит? Или ее подбросила Рэйчел после того, как убила Николь? Мне не жаль, что Николь мертва. Но мне жаль, что последние тридцать лет она провела под пятой Джимми. Конечно, во многом это из-за меня.

Нам здесь больше нечего делать. Я выхожу из отеля, Дэнни следует за мной.

— И что теперь? — спрашивает Дэнни.

Краем глаза я что-то замечаю, но, когда оборачиваюсь, ничего нет.

— Теперь продолжаем поиски, — говорю я. — Рейчел и Джимми скоро покажутся, но я бы предпочел найти их первым.

— Я начну копать, — говорит Дэнни.

— Будь осторожен. Что бы, черт возьми, ни происходило, мне кажется, уровень опасности только что повысился.

И снова я краем глаза что-то замечаю. Я чувствую странное покалывание под кожей, как будто по телу пробегают электрические разряды. Но на этот раз, когда я оборачиваюсь, я вижу не пустое пространство.

— Ты это видишь?

— Что за… черт возьми. Откуда это взялось? — Дэнни закрывает глаза ладонями.

Отель какой-то неправильный. Тротуар, на котором мы стоим, обычный, потрескавшийся, в пятнах, покрытый жвачкой и мусором. Рядом бездомный соорудил себе палатку из брезента и двух тележек для покупок. Все как обычно. Кроме Харрисона.

— Я принимаю это за согласие.

Грязный отель СРО, от которого воняло мочой и луком, исчез. Этот отель чистый, снаружи он сияет свежей белой краской, разбитые окна не заколочены досками. Витражи чистые и новые. Это великолепное здание. И оно не выглядело так уже больше пятидесяти лет.

— Оставайся здесь, — говорю я и, прежде чем он успевает меня остановить, открываю дверь и захожу внутрь.

Вестибюль такой же новый, как и снаружи. Здесь тихо. Сквозь дверь я вижу, что на улице ночь. Едва слышен шум машин. Как будто машин и нет.

Швейцар в чистой красной униформе извиняется за то, что не смог открыть дверь. Рядом со стойкой администратора по стойке "смирно" стоит посыльный. Решетка вокруг стойки исчезла, как и мальчишка, которого заменил пухлый белый мужчина средних лет в костюме-тройке.

Отель "Харрисон" не выглядел так уже несколько десятилетий. Полы натерты до блеска, освещение яркое, с люстр вытерта пыль. В углу вестибюля стоит огромная рождественская елка.

Все это кажется до странности знакомым. Это напоминает мне о призраке отеля "Амбассадор", но там, где все люди, просто марионетки, продолжение самого отеля "Амбассадор", я думаю, что эти люди могут быть настоящими.

Я протягиваю руку и толкаю швейцара в плечо. Он смотрит на меня как на ненормальную и делает шаг назад.

— Извини, — говорю я. — Просто, э-э. Просто хотел убедиться.

Я чувствую пару прохожих снаружи, которых не заметил до того, как вошел в дверь. Еще одно очко в пользу "Мы больше не в Канзасе, Тотошка".

Я подхожу к стойке консьержа. К костюму подходит галстук и золотая цепочка от карманных часов. Он немного полноват и немного лысоват. Но он полон теплых улыбок и, судя по запаху, изрядно выпивки.

— Добрый вечер, сэр, — говорит он. — Чем мы в отеле "Харрисон" можем вам помочь?

У меня что, галлюцинации? Сомневаюсь. Дэнни тоже это видел. Я не чувствую никакой магии, но это мало что значит. Многие вещи не вызывают подобных ощущений. Но что-то здесь есть. Это гудение под кожей, как будто мое тело слишком велико для своей оболочки, стало сильнее. Все напрягается, руки сжимаются в кулаки.

— Простите, что беспокою, — говорю я. Я улыбаюсь, как могу, и надеюсь, что моя улыбка не похожа на оскал Джокера. — Я хотел узнать, не знаете ли вы, какое сегодня число.

К этому моменту все трое смотрят на меня с удивлением. На мне костюм, но по сравнению с их одеждой он выглядит на несколько десятилетий устаревшим. Хотя, может быть, дело еще и в крови на нем.

— Двадцать второе декабря, — отвечает консьерж. Они с посыльным обмениваются тревожными взглядами.

— Странный вопрос, я понимаю, но какой год?

— Простите?

— Год, — говорю я. — что это?

— Э-э... Тысяча девятьсот двадцать четвертый, — говорит он.

— Спасибо.

Я оборачиваюсь и позволяю швейцару открыть передо мной дверь. Я останавливаюсь на пороге. Улица кажется размытой, время от времени мелькают какие-то движения. Мимо проезжает внедорожник, и как только он скрывается из виду, он превращается в нечто похожее на старый "Паккард".

Несколько лет назад я бы, наверное, запаниковал. Но я уже умер, пожертвовал собой, уничтожил карманные вселенные и создал бога. Все это кажется на удивление нормальным.

Посмотрим, так ли здесь 1924 год, как внутри. Я выхожу на улицу, и с каждым шагом современный Лос-Анджелес встречает меня успокаивающими запахами смога и мочи.