Я и раньше поглощал души, призрачную энергию. Это никогда не было весело. На самом деле это чертовски мучительно. Некоторые некроманты получают от этого удовольствие. Для меня это все равно что полоскать горло бритвенными лезвиями. Но это ничто по сравнению с тем, что происходит сейчас. Я чувствую, как энергия налетает на меня, словно товарный поезд. Мой разум и тело словно одновременно давят на меня и поджигают. Меня словно разрывают на части и снова собирают воедино, снова и снова.

Кажется, это длится вечно. Я не могу ясно мыслить. Слова и фразы проносятся в голове так быстро, что сливаются в оглушительный шум на фоне агонии. А потом в голове словно что-то щелкает, как будто ломается что-то важное, и все меняется.

Глава 8

Я стою на четвереньках в грязи, пытаясь сдержать рвоту. Я чувствую запах полевых цветов, манзаниты. Я поднимаю глаза и вижу глинобитный дом. Сейчас день.

Из трубы валит дым. Перед входом стоит фургон, запряженный парой лошадей. Я поднимаюсь на ноги.

Вой в моих ушах начинает стихать, а затем звук снова усиливается. Только теперь это не бессмыслица, от которой у меня лопаются барабанные перепонки, это плач. Дети, взрослый. Через несколько секунд он переходит в крик.

И тут я ощущаю волшебство. Его много.

Все говорят на повышенных тонах, все говорят одновременно. Я не могу разобрать, что они на самом деле говорят.

Пошатываясь, я добираюсь до двери, но прежде чем успеваю ее открыть, она бесшумно распахивается сама по себе. Внутри небольшая комната с камином, парой стульев и столом. Вся мебель украшена витиеватой резьбой, и ни один предмет не был произведен массово. Мне действительно не нравится, к чему все это клонится.

Крики раздаются на испанском. Кто-то называет кого-то убийцей.

Затем женский голос говорит по-английски.

— О, может, вы уже заткнете ей рот?

— Она нам нужна, — произносит другой голос. Похожий, но старше. Я могу различить звуки плеска.

— Я не имею в виду убивать ее, — говорит первый голос. — Просто заткни ей рот.

— Я перейду к делу. Ты начал крещение, ты, блядь, и заканчивай. Блядь, неужели я тебя ничему не научил? Так что придержи коней, этот сопляк умрет через минуту.

Плач внезапно прекращается.

Я не знаю, что, черт возьми, происходит, но это дерьмо сейчас закончится. Я бегу на голоса, но как только добегаю до двери, меня снова охватывает чувство, что меня разрывают на части. У меня подкашиваются ноги, и я падаю на землю.

Только земли нет. Нет ни верха, ни низа. Все вокруг пустота. Ничего нет. До тех пор.

— О, привет.

Я... поворачиваюсь? Сдвигаюсь? Внезапно появляется пол, пространство, свет, гравитация. Я в мавзолее, построенном не из камня, а из дерева, плохо сколоченном, скрипучем, с ледяными стенами, по которым стекает вода. На земляном полу лежат два металлических ящика. Нет. Это шкатулки.

Девочка лет пятнадцати, шестнадцати, босоногая, в длинной белой ночной рубашке, с цветами, вплетенными в густые волосы, сидит на более длинной из двух шкатулок. Она держит щенка. У ее ног играют еще шестеро, натыкаясь друг на друга и покусывая друг друга за задницы.

— Вас здесь быть не должно, — говорит она. — По крайней мере, пока.

— Где это, черт возьми, находится?

Она смеется.

— Мама никогда не позволяла мне ругаться. А тетя Мэй была очень строга на этот счет. Но у тебя ведь нет такой проблемы, не так ли?

— Кто ты?

— Я, Древо Жизни, — говорит она. — А ты, Эрик Картер.

— Ты знаешь, кто я? — Кто называет своего ребенка Древом Жизни? Потом я вспоминаю, что живу в Лос-Анджелесе, и, честно говоря, это почти нормально. Но почему эта фраза звучит у меня в голове, как церковный колокол?

— Конечно, глупенький. Я... — Щенок у нее на руках тихо тявкает, и она подносит его к уху. — Ах да, точно. — Пауза. — Мне жаль. Мы еще не знакомы. — Щенок снова тявкает, и она снова прижимает его к уху. — Да, я знаю, что он тебе нравится. И да, убить его было бы милосерднее. Но ты же знаешь, что мы не можем этого сделать. — Наступает пауза, пока она слушает своего щенка. Я ни черта не слышу.

— Конечно, будут последствия, — говорит она щенку. — Что бы он ни сделал, последствия будут.

— Ты, э-э, часто разговариваешь со своей собакой? — Спрашиваю я, стараясь не обращать внимания на то, что она говорит о том, что мне лучше умереть. Не то чтобы я с этим не соглашался. — Я имею в виду, когда они огрызаются?

Словно в ответ, все семеро щенков начинают лаять на меня, издавая очаровательные, но в то же время чертовски жуткие пронзительные звуки.

— Тише, — говорит девочка, и все собаки замолкают. "мне жаль. Они все очень упрямы.

— Я это вижу, — говорю я.

— Тебе пора уходить, — говорит Древо Жизни. — Но не волнуйся. Мы скоро увидимся. Или очень скоро. Это может сильно сбить с толку.

— Подожди, что?

— Прощай, Эрик.

Боль снова пронзает меня, и я надеюсь, что, может быть, все уже позади, а если нет, то да, было бы милосерднее убить меня.

Я за рулем красного "Кадиллака Эльдорадо", который не видел много лет, еду по дороге, выложенной из перемолотых костей, колеса поднимают белую пыль. За окном я вижу обширную пустыню, усеянную сломанными бедрами и раздробленными черепами. Грубые изображения растений, сделанные из высушенной кожи, развеваются на ветру.