— Я знаю свою репутацию и знаю, что у неё есть основания. Неправда, будто чужие чувства мне безразличны. Но правда, что в нашей профессии, по моему убеждению, чувства уместны лишь тогда, когда служат раскрытию дела. Всё прочее замутняет беспристрастный взгляд на факты и на людей, а без такого взгляда дело не раскроешь. На службе для меня важна только работа, остальное должно отойти на второй план. В том числе и приятельская болтовня. Правильно это или нет — судить не берусь, мне всё равно. Я такой, какой есть, и иначе не могу.

Макс не мог не согласиться со многим из сказанного. Разница между ними была в том, что сам он никогда не видел вещи так черно-бело, как комиссар.

— Понимаю. И во многом готов с вами согласиться. Вот только это не отвечает на вопрос, почему вы решили довериться именно мне.

Теперь Менкхофф снова посмотрел на Макса.

— Я кое-что о вас знаю, господин Бишофф. И речь не только о вашем последнем деле, в которое была замешана ваша сестра. Я знаю и о женщине, в которую вы были без памяти влюблены.

Макс откашлялся и чуть отодвинулся на стуле. Разговор принимал оборот, который ему совершенно не нравился. Стало не по себе.

— Я думал, речь о вашей личной жизни, а не о моей.

Прежде чем Менкхофф успел ответить, официант принёс воду и поставил перед Максом. На вопрос о еде оба заказали по маленькой пицце.

— Не бойтесь, речь действительно обо мне, а не о вас. Я сказал это лишь затем, чтобы вы поняли, насколько серьёзно то, что я собираюсь произнести. Потому что речь тоже пойдёт о большой любви, которую я не пережил по сей день, хотя всё это было десять лет назад. И о девочке, которую растлили и убили, — вот вам и параллель с нынешним делом. Тогда я дело раскрыл, но лишь потому, что не слишком держался служебных предписаний.

Макс поднял брови.

— То есть?

Менкхофф не торопился с ответом, и Макс его не торопил. Чувствовал: говорить об этом комиссару совсем не легко.

Наконец Менкхофф собрался с духом:

— Лет десять назад я допустил в одном деле, чтобы оно затронуло меня лично. Настолько, что подделал улики, лишь бы изобличить преступника.

Он откинулся назад и взглянул на Макса так, будто ждал приговора. Тот шумно выдохнул сквозь зубы.

— Уф. Это не шутки. А если бы вы ошиблись и подозреваемый оказался невиновен?

— Я был уверен на сто процентов. Но… тогда я признался бы в том, что сделал. Карьера моя, наверное, сложилась бы иначе, но я был к этому готов.

— Спасибо за доверие, — сказал Макс. — Но ведь это противоречит тому, что вы говорили только что. В том деле, десять лет назад, вы вложили в расследование очень много личных чувств.

— Верно. Именно это и привело к тому, что сегодня я думаю так, как вам описал.

— Ладно. Но, честно говоря, я до сих пор не понимаю, зачем вы всё это мне рассказываете.

— Разве не очевидно? Я уже упоминал, что скоро выхожу на пенсию, и для меня дело чести — раскрыть до этого наше нынешнее дело. Шесть лет назад, в деле Лени и двух других девочек, мне это не удалось — потому что я снова и снова упирался в рамки предписаний.

Макс начал догадываться, к чему клонит разговор.

Менкхофф подался вперёд, тоже облокотился на стол и придвинулся так близко, что их лица разделяло сантиметров тридцать, не больше.

— Помогите мне, Бишофф, — произнёс он тихо, почти заклинающе. — Подумайте о маленьких девочках, подумайте о Софии и о том, что эта грязная свинья Бенц с ней сделал.

— Но он же мёртв, — вставил Макс. — И если это действительно был он — что ещё не доказано, — нам прежде всего нужно сделать всё, чтобы найти маленькую Лею: может, она ещё где-то заперта. И мы обязаны найти убийцу Бенца. Или убийцу-женщину.

— Разумеется, обязаны, и сейчас нет ничего важнее этой девочки. Но я хочу — я должен — доказать, что Бенц убил собственную дочь, иначе мне не будет покоя. Так что прошу ещё раз: помогите мне не только найти маленькую Лею и убийцу Бенца, но и доказать, что Роберт Бенц похитил, растлил и убил свою дочь, а вероятно, и остальных девочек. Я не хочу, чтобы этого извращенца считали жертвой. Чтобы в будущем, услышав его имя, люди связывали его с теми мерзостями, которые он совершил. И если ради этого придётся пойти кривой дорожкой, наплевав на то или иное предписание, — прошу, идите со мной. Вы больше не полицейский, вам можно.

— Господин Менкхофф. — На душе у Макса было неспокойно, но ещё больше он злился на себя самого. На то, что теперь, когда этот человек высказал насчёт предписаний ровно то, что думал он сам, у него не хватало духу с ним согласиться.

— Я хоть и не полицейский, но всё равно связан законом. Когда я думаю о том, что вы сделали десять лет назад…

Ладонь Менкхоффа с глухим стуком опустилась на стол, так что пара за соседним столиком обернулась.

— Я хочу услышать от вас прямо сейчас, — сказал Менкхофф тихо, но с нажимом, — поможете вы мне всеми — хотя бы более-менее законными — средствами или нет?

Они посмотрели друг другу в глаза, и Максу вдруг почудилось, что он заглядывает Менкхоффу в самую душу. Будто комиссар отворил дверь, за которой открылось всё его нутро. Горе и отчаяние, гнев и упрямство.