— Уверен, в интересах всех, чтобы убийство Джессики Майнингер раскрыли как можно скорее. Хотя бы для того, чтобы больше никто не пострадал. И чем больше людей будут помогать, тем лучше.

— Да, возможно. Заходите.

Они вошли в узкий коридор и последовали за Мелани в светлую, уютно обставленную кухню-гостиную с большим столом, угловой скамьёй и двумя стульями. Её муж прошёл по коридору в дальнюю часть дома.

Когда они сели, Макс сказал:

— Ещё раз прошу прощения. Вы действительно выглядите больной.

— Ничего. У меня не простуда или что-нибудь подобное. Просто всё это с Джессикой… Это так ужасно. Сегодня я не смогла пойти на работу и притворяться перед ребятами, будто всё в порядке.

— Понимаю.

— Вы только что сказали что-то о Пите. Кто-то думает, что видел его? Это невозможно.

— Почему? — спросил Вагнер.

— Потому что он исчез двадцать два года назад и мы все знаем, что он мёртв.

— Откуда такая уверенность?

— Я не уверена, но… господи, Пита все любили. В отличие от некоторых других, ему здесь нравилось. У него не было ни единой причины исчезать, не оставив нам никакой весточки.

— В чужую голову не заглянешь, — заметил Вагнер.

— Верно, но всё же… столько лет прошло. И кто утверждает, что видел его?

— Его мать, — ответил Макс.

Мелани закатила глаза.

— Его мать. И вы ей верите? Вы ведь с ней разговаривали, верно? Разве не видели, в каком она состоянии? Она так винит себя в исчезновении Петера, что лишилась рассудка.

— А что насчёт Ахима Брандштетта?

Мелани Добельке непонимающе посмотрела на него.

— В каком смысле? А что с ним?

— По-вашему, он тоже не вполне в своём уме?

— Нет, конечно. С чего вы…

Она запнулась, и глаза её расширились.

— Он тоже говорит, что видел Петера?

— Да. Но я хотел спросить ещё кое о чём. Я слышал, что незадолго до исчезновения Петера Каутенбергера вы с ним встречались. Это правда?

— Что? Подождите, вы перескакиваете с одного на другое так быстро, что я не успеваю за вами следить. Только что мы говорили о том, что Ахим якобы видел Петера.

— Да. По его словам, сегодня около шести утра Петер стоял у него во дворе.

— Просто стоял?

— Да. Когда Ахим его окликнул, он ушёл.

— Вот как.

Она потрясённо покачала головой.

— Не могу поверить. Какая чушь. Полиция тогда сказала, что практически не сомневается: Петера уже нет в живых.

— Значит, вы его не видели?

— Нет. Конечно, случившееся с Джессикой выбило меня из колеи, но рассудка я пока не лишилась.

— Вы встречались с Петером перед его исчезновением?

— Нет. То есть… настоящей парой мы ещё не были. Но, вероятно, скоро стали бы. Когда он исчез, мы успели встретиться всего несколько раз — вдвоём.

— Остальные об этом знали?

— Какие остальные?

— Члены вашей компании. Ахим Брандштетт, Инго Гёрлиц, Габриэле Майнингер…

— Наверное. Мы не рассказывали об этом на каждом углу, но и тайны не делали.

— Как вы думаете, что могла иметь в виду Габриэле Майнингер, когда вскоре после исчезновения Петера написала в дневнике, что все они взвалили на себя тяжкую вину?

Лицо Мелани мгновенно помрачнело. Если до этого она выглядела лишь больной, то теперь Максу почудилось в её выражении упрямство.

— Это был дневник Габи, поэтому и спрашивать следовало у неё. Теперь это невозможно. Я не могу сказать вам, что она тогда сделала.

Макс решился пойти напролом.

— Возможно, именно поэтому её дочери Джессике пришлось умереть? Потому что иначе ей действительно могли задать этот вопрос, а убийца не знал, не было ли у неё ответа?

Мелани Добельке пожала плечами.

— Понятия не имею. Я хотела бы немного полежать. Мне и правда нехорошо.

— Конечно, — сказал Макс и поднялся.

Вагнер последовал его примеру, но уходить не спешил. Он продолжал смотреть на Мелани Добельке, пока не привлёк её внимание.

— Можно задать ещё один вопрос?

— Хорошо, — явно нехотя согласилась она.

— Я пытаюсь кое-что понять. Вы говорите, что считаете внезапное возвращение Петера Каутенбергера полной чушью. И, насколько я вас понял, как и полиция в то время, вы уверены, что он мёртв. Верно?

— Повторяю: у Петера не было причин просто исчезнуть по собственной воле, никому ничего не сказав. Какое ещё может быть объяснение?

— Хорошо. Но мой опыт психолога научил меня кое-чему. Когда исчезает любимый человек, тот, кто остаётся, вопреки любой вероятности продолжает верить, что пропавший жив и его исчезновению существует какое-то объяснение. И верит до тех пор, пока обратное не будет окончательно доказано. Мне интересно, почему с вами всё иначе.

Оставив потерявшую дар речи Мелани Добельке, Вагнер первым вышел из дома.

На улице Макс посмотрел на него с восхищением.

— Неплохо. Интересная мысль.

Вагнер пожал плечами и ухмыльнулся.