— Да, я знаю. Слышал, что двадцать лет назад здесь тоже появлялись анонимные сообщения. Но я хотел предоставить вам возможность высказаться, прежде чем обращусь к господину Цербаху.

— Впусти их, — сказал Ахим Брандштетт, появившийся в коридоре. — Нам нечего скрывать.

Немного подумав, старик наконец освободил проход.

— Хорошо. Не подумайте, что ваши нелепые угрозы на меня подействовали. Просто мой сын, очевидно, хочет с вами поговорить.

Оглянувшись через плечо, он добавил:

— Понятия не имею зачем.

Ахим Брандштетт пригласил их в гостиную и дождался, когда все сядут. Посмотрев на отца, который стоял у дверного косяка, скрестив руки на груди, он без предисловий заговорил:

— Я только что услышал, что вы получили анонимную записку, и, кажется, понимаю, что имел в виду её автор. Вы когда-нибудь слышали о винном скандале с гликолем, разразившемся в середине восьмидесятых?

— Ахим! — вырвалось у Брандштетта-старшего.

Но сын отмахнулся от него.

— Нет, больше нет смысла это скрывать.

Старик развернулся. Вскоре где-то в доме хлопнула дверь.

— Да, кажется, я читал об этом, — сказал Макс. — Если правильно помню, речь шла о фальсифицированных австрийских винах.

— Верно, но скандал затронул не только Австрию, но и Германию. В основном именно в Австрии в вина незаконно добавляли диэтиленгликоль, чтобы искусственно улучшить их качество и простым способом превратить дешёвое массовое вино в дорогое вино категории Auslese. Некоторые немецкие виноделы затем смешивали свою продукцию с этими австрийскими винами и тем самым тоже нарушали закон.

— Вы сказали, это было в середине восьмидесятых, — заметил Вагнер. — Но мы говорим о событиях, происходивших в Клоттене на рубеже тысячелетий.

Ахим Брандштетт кивнул.

— В двухтысячном году в Клоттене внезапно пошёл слух, что некоторые виноделы вернулись к старому методу и таким образом улучшают свои вина.

— Объясните, пожалуйста, — попросил Макс. — Местные виноделы якобы снова добавляли эту дрянь в вино? Через пятнадцать лет после скандала? Но ведь нескольких анализов было бы достаточно, чтобы легко установить, правдивы слухи или нет.

— Разумеется, — подтвердил Брандштетт. — Качественные вина регулярно проверяют в официально аккредитованных винных лабораториях. Анализ состава должен гарантировать, что вино соответствует всем требованиям закона.

— Тогда было бы доказано, что слухи беспочвенны.

— Если не считать того, что при желании всегда можно найти способ обмануть проверку, в любом случае было уже слишком поздно.

— Признаюсь, я ничего не понимаю, — сказал Вагнер. — Почему слишком поздно? И почему всё это превратилось в такую огромную тайну?

Брандштетт посмотрел на него.

— Всё очень просто. Если бы слухи каким-либо образом просочились наружу и хотя бы у одного винодела обнаружили запрещённую примесь, это стало бы настоящей катастрофой для всего региона. В восемьдесят пятом пресса уже раздула скандал до невероятных размеров. Если бы журналисты сообщили, что пятнадцать лет спустя виноделы из Клоттена пытаются повторить то же самое, многие хозяйства были бы разорены.

— Вы сказали: «Если бы хотя бы у одного винодела что-нибудь обнаружили». Значит, слухи всё-таки имели под собой основание? Кто-то из виноделов Клоттена действительно фальсифицировал вино?

Брандштетт словно в замедленной съёмке поднял плечи и снова их опустил.

— Не знаю. Это так и не выяснилось. Но именно потому, что никто не знал наверняка, Клоттен охватило подозрение. Все критически присматривались друг к другу. Каждый подозревал каждого, никто никому не доверял. Однако в одном все были едины: независимо от того, правдивы слухи или нет, ни единого слова не должно было выйти за пределы посёлка. Это наверняка означало бы конец для многих семейных хозяйств.

Брандштетт глубоко вдохнул.

— Вы не представляете, что здесь тогда творилось. Повсеместное недоверие, смешанное со страхом, что кто-нибудь всё-таки проговорится… Доходило даже до угроз.

— И вас с отцом подозревали в фальсификации вина? Именно это хотел сказать автор анонимной записки?

— Подозревали почти всех. Да, думаю, имелось в виду именно это.

Макс откинулся на спинку кресла.

— Но почему вы рассказываете об этом только сейчас? Прошло больше двадцати лет. Вряд ли сегодня это кого-нибудь заинтересует.

— Я не уверен, что это действительно никого не заинтересует. Всегда найдутся интернет-тролли, которые заявят: если подобное делали тогда и не попались, почему не делают сейчас? Этого уже хватит, чтобы причинить ущерб. Вы сами знаете, как всё устроено в интернете и как быстро распространяются подобные фальшивые новости. Поэтому прошу сохранить наш разговор в тайне. Если в посёлке узнают, что я… разболтал лишнее, боюсь, мы снова столкнёмся с недоверием и враждебностью, как тогда.

Макс задумчиво покачал головой.