— Профессор упомянул вашу теорию, согласно которой убийство без мотива раскрыть невозможно.

Килиан улыбнулся.

— В принципе верно, но есть ещё один аспект. Я твёрдо убеждён: убийство невозможно раскрыть, если у преступника нет мотива и он не оставляет следов.

— Но зачем кому-то убивать человека, если у него нет для этого причины?

— Возможно, просто так. По прихоти?

— Но тогда мотивом будет… — Макс осёкся. — Нет, вы правы. Если преступник действительно по прихоти убивает незнакомого человека, никакого мотива у него нет. Он должен быть глубоко психически нездоров, но это не мотив.

— Именно. И если он не оставит следов и его никто не увидит, изобличить его будет невозможно.

— Хорошо, допустим, это правда…

— Это правда, — перебил его Килиан с улыбкой, однако на этот раз Максу показалось, что улыбка была натянутой.

— Но троих людей не убивают по прихоти. Особенно если ради этого приходится проникать к ним в дома.

Килиан снова улыбнулся.

— Но, господин Бишофф, я ведь этого не утверждал. Вы упомянули мою теорию. Я ни словом не сказал, что она применима к этим преступлениям.

— Да, верно. Простите.

— Извиняться не за что. Но давайте рассмотрим все три случая внимательнее и предположим, что у преступника или преступников действительно не было мотива. При первом убийстве второе условие моей теории не выполнялось: преступник оставил следы на месте преступления. Его изобличили.

Его обвинили, — хотел поправить Макс, но сдержался, чтобы не начинать с Килианом ещё и спор о формулировках.

— Однако во втором и третьем случаях никаких следов не обнаружили. Результат: и полиция, и вы блуждаете в полной темноте.

Килиан положил предплечья на стол и заговорщически наклонился вперёд.

— Рискну сделать прогноз, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Если ДНК или других следов преступника так и не обнаружат, вы и дальше будете блуждать в темноте.

— Из этого, в свою очередь, следует, что вы всё-таки считаете свою теорию применимой к этим делам и предполагаете, что преступник или преступники действовали без мотива, — заметил Макс, испытывая скрытое удовлетворение оттого, что указал Килиану на противоречие.

Однако вместо того, чтобы почувствовать себя пойманным, Килиан победно улыбнулся.

— Возможно, я действительно так считаю. Но вслух я этого не говорил.

Макс склонил голову набок.

— Серьёзно, доктор Килиан? Решили придираться к словам?

Психиатр улыбнулся ещё шире и покачал головой.

— Нет, конечно. Я просто хотел немного вас… подразнить.

— Простите, но после жестокого убийства трёх человек мне не до шутливых провокаций. Возможно, у психиатров просто особое чувство юмора.

Макс не понимал, как следует воспринимать этого человека, но всё больше убеждался, что друзьями они с Килианом не станут. Заодно он задумался, как профессор Борман вообще уживается с его манерой общения.

— Возможно. Возможно, в моей профессии такой юмор необходим, чтобы не впасть в отчаяние из-за проблем, с которыми сталкиваешься каждый день. Впрочем, полицейскому это тоже должно быть знакомо. Поэтому вы в конце концов поняли, что больше не способны выполнять свою работу?

Макс достал бумажник и положил на стол десять евро.

— Как бы то ни было, мне пора.

Килиан наблюдал, как он встаёт и надевает куртку.

— Мне жаль, если мои слова настолько вас задели, что вы решили уйти. Но я часто сталкиваюсь с подобным у людей, запертых в своём простом и нередко весьма ограниченном мире представлений. Разумеется, хочу подчеркнуть, что вас к ним не отношу. Я склонен говорить то, что думаю, даже если собеседнику это не нравится или он просто не способен меня понять. Остаётся надеяться, что мне всё же удалось подать вам хотя бы одну полезную мысль.

Макс на мгновение задумчиво поджал губы, а затем покачал головой.

— Если следовать вашей манере мышления и откровенно сказать то, что я думаю: нет, не удалось. И всё же благодарю за уделённое время. Желаю вам хорошего дня.

Он отвернулся и покинул кафе.

По дороге к машине Макс думал, не позвонить ли профессору Борману и не спросить, зачем тот натравил на него этого странного человека. Но решил не звонить. Профессор наверняка руководствовался добрыми намерениями и действительно хотел помочь.

Кроме того, Макс задумался: не отреагирует ли Борман с таким же удивлением, с каким Катарина Бауман отреагировала на его рассказ о Никласе Везенере?

Что, если доктор Килиан в общении с Борманом ведёт себя иначе — так же, как Везенер, по всей видимости, вёл себя с Катариной?

Что, если странность обеих встреч объяснялась не Везенером и Килианом, а самим Максом?

Что, если всё было связано с его необычным и тревожным состоянием — этой непривычной усталостью и пустотой, которая снова и снова за одну секунду возникала в голове?

Макс вновь вспомнил о кошмаре.

Глава 27

ГЛАВА 27