— Йенс обычно был с нами, когда мы занимались или куда-нибудь ходили. Ник тоже иногда присоединялся, но гораздо реже. Они с Леоном давно знакомы, только Ник изучает психологию и живёт в чертовски дорогой квартире, которую оплатили родители. Сюда он почти не приходил.

Крамп посмотрел на свои пальцы, которые нервно теребил.

— Вы хотите что-то сказать? — спросил Макс.

— Нет, я… Просто из-за Ника. С тех пор как с Леоном всё случилось, мы с ним больше не общались. Я несколько раз пытался позвонить, но он не отвечает.

— Как думаете, почему?

— Не знаю. Может быть, теперь, когда Леона… он просто больше не хочет иметь с нами ничего общего.

Макс кивнул.

— Понимаю. Такое, конечно, возможно. Вы ведь познакомились с ним через Леона?

— Да.

— Когда вы в последний раз видели Леона перед убийством?

— В тот вечер.

— В вечер убийства? Где?

— Мы были в «Каюте».

— В «Каюте»?

— Да, это бар в Старом городе. Мы часто там зависаем. То есть… зависали раньше.

— До которого часа вы там оставались?

— Примерно до одиннадцати.

— А потом?

— Потом мы с Йенсом ушли.

— Леон остался?

— Да. Он и Ник.

— После этого вы ничего от Леона не слышали?

— Слышал. На следующее утро я ему позвонил, потому что он не пришёл на первую лекцию. Она была важна для экзамена, который нам предстояло сдавать вскоре после этого. Обычно Леон такие занятия не пропускал. Он любил повеселиться, но почти никогда не прогуливал лекции.

— И что?

— По голосу ему было совсем паршиво. Он сказал, что ему очень плохо, и попросил всё записать, чтобы потом сделать копию.

— Когда вы увидели его снова?

— Только на следующий день. Тогда у него уже начались неприятности из-за этой истории. Мы с Йенсом во второй половине дня пошли к нему домой — он жил недалеко отсюда. Но Леона либо не было, либо он просто не захотел открывать. Помню, Йенс сначала не хотел идти, потому что в тот день плохо себя чувствовал. Что-то с желудком. Но всё-таки пошёл со мной, потому что мы действительно беспокоились о Леоне.

На следующий день Леон позвонил мне и рассказал, что полиция подозревает его в убийстве женщины. Сначала я подумал, что это какая-то дурацкая шутка.

Крамп ненадолго замолчал и снова посмотрел на пальцы.

— Но это была не шутка. Он находился в полном отчаянии. Особенно потому, что не помнил, что в действительности делал той ночью.

— Как он объяснял потерю памяти?

— Никак. В этом и был весь ужас. Он сказал, что выпил немного и смутно помнит, как вышел из «Каюты».

— Вместе с Никласом?

— Я тоже об этом спросил, но Леон не помнил. Следующее его воспоминание — как он проснулся у себя в постели. Но я всё равно совершенно уверен, что Леон никогда бы такого не совершил.

— Никлас придерживается другого мнения. Он считает, что Леон убил женщину под действием наркотиков.

— Наркотики? Леон?

Крамп с шипением втянул воздух.

— Ник — мудак. Понятия не имею, почему он так говорит. Леон никогда не принимал наркотики. Никто из нас не принимал.

— В его крови тоже не обнаружили никаких следов. Вы можете объяснить, почему Никлас думает иначе?

— Как я уже сказал: Ник — мудак.

— Вы не знаете, господин Бюттнер сейчас у себя?

— Нет. То есть его нет. До завтра он у сестры где-то в Гессене. Она вышла замуж.

— Хорошо.

Макс поднялся.

— Спасибо за ваше время и помощь. Возможно, я ещё обращусь к вам, когда буду разговаривать с господином Бюттнером.

— Да, без проблем. Послушайте…

Макс увидел, что Крамп пытается подобрать слова.

— Леон никак не мог этого сделать. И если кто-нибудь, кто его знал, утверждает обратное, значит, он лжёт.

— Посмотрим, — ответил Макс и покинул комнату.

Выйдя из здания, он посмотрел на часы.

Немногим позже восьми.

Время ещё вполне приемлемое.

Макс решительно направился к машине. Он уже знал, куда поедет дальше, но в очередной раз телефонный звонок помешал его планам.

— У нас ещё одно убийство, — без предисловий сообщил Бёмер и назвал адрес.

Глава 17

ГЛАВА 17

Женщина была худощавой и уже очень пожилой. Макс решил, что ей больше восьмидесяти. На ней были только трусы телесного цвета, верхняя часть тела оставалась обнажённой. Голову ей обрили наголо — судя по повсюду разбросанным волосам, непосредственно во время убийства или сразу после него.

Кроме того, женщину страшно изуродовали. Всё лицо было усеяно рассечениями и так залито кровью, что напоминало кусок сырого мяса. Нос, очевидно, был сломан. Однако умерла она, по всей вероятности, не от побоев, а от верёвки, петля которой всё ещё охватывала её шею. Остекленевшие глаза смотрели в пустоту, изо рта высовывался потемневший язык.

— Там она висела, — сказал Бёмер, указывая на металлический крюк, вкрученный в одну из толстых деревянных балок под потолком.

— Господи, — выдохнул Макс. — Кто способен на такое?