Бёмер замялся.

— Уверен, он не имеет ничего непосредственно против людей с миграционными корнями…

— Но прозвучало именно так. И что значит «непосредственно»? Расизм бывает и косвенным?

— Боюсь, Маркварт считает, что людям не немецкого происхождения нечего делать в полиции.

Макс широко распахнул глаза.

— Что? Ты ведь не серьёзно! Я определённо не вхожу в круг друзей Кескин и не обязан её защищать, но это самая большая глупость, какую я слышал за долгое время. Не говоря уже о том, что Эслем Кескин — немка.

— Макс, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

— Нет, не понимаю. И, откровенно говоря, не испытываю ни малейшего желания продолжать обсуждать Ханса-Йорга Маркварта и его бредовые взгляды. — Немного тише он добавил: — А потом ещё удивляются, что всю полицию обвиняют в скрытом расизме.

— Ты прав. — Бёмер указал на пятна крови на полу. — Лучше сосредоточимся на этом.

Макс оглядел комнату.

— Сделаешь мне одолжение?

Бёмер закатил глаза.

— Кажется, я уже знаю, что сейчас услышу. Дай угадаю: мне нужно забиться в угол и помалкивать.

Макс усмехнулся, и Бёмер прошёл к обеденному столу, сел на один из двух стульев, стоявших у стены, скрестил руки на груди и с притворным упрямством посмотрел на него.

— Прямо не поймёшь, кто из нас полицейский, а кто гражданский. И зачем я в моём возрасте всё ещё позволяю тебе так со мной обращаться?

— Потому что ты настоящий друг, — ответил Макс и вышел сначала из комнаты, а затем из дома.

Оказавшись на улице, он прикрыл за собой дверь и повернул налево, к узкой дорожке, которая вела вдоль дома в сад. У террасной двери Макс остановился. Изнутри сотрудники криминалистической службы кое-как укрепили её двумя досками, а снаружи наклеили полицейскую пломбу.

Макс закрыл глаза и некоторое время сосредоточенно следил за дыханием. Затем посмотрел на повреждённое место, куда вставили инструмент, чтобы взломать дверь. Он отбросил все посторонние мысли и попытался рассуждать не как Макс Бишофф, а как тот, кто хотел проникнуть в этот дом.

И у кого была для этого причина.

Я дождался, пока и здесь, и в соседних домах все уснут, и только тогда вошёл. Сразу понял, что старая дверь не доставит мне затруднений, и просто взломал её. Значит, либо это был не первый мой взлом, либо я заранее знал, что дверь не станет препятствием. Но пришёл я не для того, чтобы что-нибудь украсть. Я проник в дом, чтобы убить хозяина.

Я знаю, кто здесь живёт. Иначе подвергал бы себя ненужному риску: в доме могли находиться несколько человек. Я также знаю, что жена уехала в отпуск, а выяснить такое простым наблюдением было бы непросто. Значит, я каким-то образом навёл справки об этой супружеской паре.

Или знаком с ними.

Итак, я пришёл, чтобы убить владельца книжного магазина Юлиана Кролля.

Проникал ли я раньше в квартиру или дом, чтобы кого-нибудь убить? Возможно, женщину? Допустим, так и было… Тогда Клару Фелль и Кролля я выбрал случайно или существовала причина, по которой умереть должны были именно они? Но это означало бы, что их что-то связывает. Следовательно, меня интересует не сам акт убийства. Я хочу устранить вполне определённых людей, потому что… потому что желаю их наказать. За то, что они сделали, или за то, что, по моему мнению, они сделали. Или потому, что им было что-то обо мне известно.

Так или иначе, я зол на них.

На обоих.

Настолько зол, что изуродовал Клару Фелль сильнее, чем требовалось, чтобы убить её. А теперь настала очередь владельца книжного магазина.

Макс отвернулся, снова обогнул дом и вернулся внутрь. Бёмер по-прежнему сидел на стуле в гостиной, но Макс больше не обращал на него внимания.

Он остановился перед тёмными пятнами на полу и взглядом проследил неровные края засохшей крови.

Почему в гостиной, а не в спальне, как в случае с женщиной? Человека гораздо проще зарезать или забить насмерть во сне. Так меньше риск, что жертва окажет сопротивление.

Кролль находился в гостиной, когда я вошёл? Или проснулся от звука взламываемой двери и спустился проверить, всё ли в порядке? Я спрятался за дверью и ударил его сзади, когда он вошёл в комнату? Но почему после этого продолжал избивать его и бесчисленными ударами размозжил ему голову? Так же, как в случае с Кларой Фелль, которую я словно в угаре раз за разом колол ножом.

И почему я отрезал женщине большие пальцы, а руки Кролля оставил нетронутыми? Почему её зарезал, а владельца книжного магазина забил до смерти? И, пожалуй, главный вопрос: зачем я написал эти послания?

Макс снова закрыл глаза.

Пять секунд, десять…

Затем отвернулся, вышел из гостиной и поднялся по лестнице, ведущей из коридора на верхний этаж полутораэтажного дома.