и станет обыскивать дом, ни за что не догадается, что он здесь. Тут есть откидная кровать. Ребекка ужаснулась. — Что? То есть ты хочешь привязать его к матрасу и сложить в стену, с глаз долой? Господи, Спенсер, а если он проснётся? Как он отвяжется? Как вообще оттуда выберется? — Расслабься. Матрас я давно продал. Он взялся за скрытую в вертикальном молдинге выемку для пальца. Пружины пропели, освобождаясь, и кровать опустилась вниз уже без его помощи. Заглянув в открывшуюся нишу, Бобби сказал: — Круто. Без матраса там не меньше двух футов глубины. Мы его спокойно туда уложим. Если Ребекка и перестала ужасаться, то с этим планом всё равно не смирилась. — А если он очнётся в темноте и сумеет встать на ноги? Он окажется в вертикальном гробу. Он запаникует. — Не запаникует. Это не в характере Эрни. И вообще, через минуту-другую он сразу поймёт, где находится. Он был здесь в тот день, когда я продал матрас. Помогал мне снести его вниз и погрузить в пикап покупателя. — Это было… сколько?… двадцать лет назад? — Восемнадцать. Я помню так, будто всё случилось вчера. Думал, у меня грыжа вылезла, а всего лишь паховую мышцу потянул. — Ну да, только Эрни, может быть, не помнит этого так ясно, как ты. Восемнадцать лет — долгий срок. Бобби сказал: — А Эрни тоже потянул паховую мышцу? Если вы оба потянули паховые мышцы, тогда, может, он и правда запомнил. — Нет, паховую мышцу он не потянул. По-моему, у Эрни вообще всегда был очень крепкий пах. Но послушайте: если уж даже я так ясно помню этот случай, то логично предположить, что Эрни тоже его помнит — особенно если учесть, что состояниями фуги страдаю я, а не он. На самом деле Спенсер понимал, что попытка разыграть карту фуги вообще никакого смысла не имеет. Это была полная бессмыслица. Всё равно что спорить с кем-то, вкуснее ли чили с фасолью или без, и внезапно, чтобы выиграть спор, заявить: Ну раз ты так уверен, что прав, тогда как ты объяснишь белок? Возможно, разговоры о фуге убедили Ребекку и Бобби. А возможно, им просто хотелось поскорее сунуть Эрни туда, где его не найдут, и убраться ко всем чертям. Как бы там ни было, они сделали серьёзные лица, мудро покивали и не стали отвечать одной бессмыслицей на другую, поднимая вопрос о белках. — Звучит разумно, — сказал Бобби. — Давайте уже сделаем это, — сказала Ребекка. В конечном счёте важно было только одно: уложить Эрни туда, где его не достанет какой-нибудь гробовщик и не бальзамирует, или где монстры вряд ли смогут его обнаружить. Пока Ребекка давала заботливые, хотя и совершенно ненужные указания, её амиго перетащили Эрни через опущенную кровать в нишу за ней. На протяжении всей этой операции Спенсер не переставал дивиться тому, что знаменитый художник, кинозвезда и автор бестселлеров перетаскивают с виду мёртвого человека из одного тайника в другой, а за ними при этом охотятся слизистые монстры и Бритта Хернишен. Это не значит, будто Спенсер считал, что подобными вещами обычно занимаются сантехники, плотники или электрики. Он не был снобом, который свысока смотрит на людей, зарабатывающих на жизнь тем или иным ремеслом. Его изумление не имело никакого отношения к классу . Он удивился бы ничуть не меньше, даже будь он и его амиго безработными, безо всякой осмысленной карьеры и живущими на пособие. При всей невероятности происходящего отрицать было невозможно: именно такие вещи вполне могли приключиться с тобой, если ты вырос в живописном маленьком городке среди плоских безбрежных просторов Среднего Запада. Когда Эрни лежал на спине в глубокой выемке, скрестив руки на груди, как Дракула в ожидании захода солнца, Спенсер взялся за ручку в изножье и поднял консольное основание, запуская автоматический механизм, который подтянул кровать вверх и качнул её назад. Она исчезла в стене, а её обшитая панелями нижняя сторона слилась с окружающей деревянной обшивкой. Амиго ещё долго стояли и улыбались стене, довольные своей работой. Никто, кто не знал этот дом и вошёл бы в комнату впервые, не догадался бы, что здесь есть кровать и что вместе с ней внутри, в состоянии приостановленной жизни, заперт автор песен, — какими бы подозрительными они ни были. — И что теперь? — спросила Ребекка. — Пастор Ларри, — сказал Бобби. — Надо устроить ему чертовски жёсткий допрос, — сказал Спенсер. — А почему мы не сделали этого двадцать лет назад? — Может, и сделали, только память об этом стёрли. — Ты заметил, что мы возвращаем свои воспоминания ровно тогда, когда они нам нужны? — Да. Это не выглядит естественно и спонтанно. Похоже, нами манипулируют. Пару минут они молча стояли, ожидая, пока ими начнут манипулировать, но ничего не произошло. Спенсер не удивился, что ничего не произошло. Всю жизнь миллионы бюрократов тратили бессчётные часы на то, чтобы пудрить публике мозги, пытаясь заставить людей поверить то в одну ложь, то в другую. Ещё миллионы в крупных корпорациях тратили миллиарды долларов, манипулируя потребителями и вынуждая их швыряться деньгами на вещи, которые им не нужны. Но стоило грянуть какой-нибудь страшной беде, какой-нибудь катастрофе, с которой люди не могли справиться без посторонней помощи, — и все эти манипуляторы уже сидели на пляже на Таити, манипулируя разве что ромовыми коктейлями и делая вид, будто сроду о нас не слышали. Это, возможно, звучит цинично, а Спенсер по большей части не был человеком циничным, хотя некоторая способность к цинизму у него имелась — всё-таки он годами варился в мире изящных искусств. Мы не станем прерывать его в этот критический момент его попыток понять собственное прошлое, но, если бы прервали, он, вероятно, сказал бы нам, что не стоит ждать помощи от тех, кто уверяет, будто любит человечество и хочет его спасти, потому что это лицемеры, выставляющие свою добродетель напоказ, равнодушные ко всем или ненавидящие всех, кроме людей из ближайшего круга, а значит, спасение в тяжёлые времена зависит от тебя и от тех, кто тебя любит, — как было всегда и как всегда будет. Если подумать, скорее всего, всё это сказал бы Бобби Шэмрок, поскольку он человек слова. Спенсер, несомненно, верит в то же самое. Однако, будучи художником визуальным, он выражает и выстраивает свою философию в виде монтажа образов; чтобы создать их у нас на глазах, ему, пожалуй, понадобились бы недели. — Пастор Ларри, — повторил Бобби. — Давайте поедем и возьмём его, — сказала Ребекка. Когда они двинулись к коридору второго этажа, снизу кто-то окликнул: — Спенсер? Неужели это и правда ты? Спенсер, дорогой мальчик, ты там наверху? Узнав голос, Спенсер понял, что он и его амиго влипли. 27 Соседский визит Бесконечная, казалось бы, череда получасовых телевизионных ситкомов немало поведала об американских семьях и жизни в пригородах. Например, американцы необычайно остроумны и общаются стремительными репликами, пересыпанными удачными остротами. Жёны умнее своих мужей, но эти придурковатые парни всё же желают добра. В пригородах искоренены все болезни. Судя по тому, что показывают по телевизору, приходится предположить, что смерти там редкость, хотя время от времени кто-нибудь исчезает, и о нём больше никогда не вспоминают; ещё страннее то, что порой ребёнка или соседа заменяет совершенно другой человек с тем же именем, и все сговариваются этого не замечать. Всю взрослую жизнь прожив в большом городе, Спенсер лишь в одном не выносил телевизионных изображений современной жизни пригородов и маленьких городков: соседи там слишком редко сначала стучат и слишком бесцеремонно входят в дом и присоединяются к разговору. Во многих городах преступность так разрослась, а душевных болезней было столько, что, войди кто-нибудь без приглашения в чикагский дом Спенсера, он бы решил, что этот человек явился с насильственными намерениями, и поступил бы с ним соответственно, даже если бы это был сосед. Даже спустя столько лет он узнал человека у подножия лестницы. Это был мистер Торнберри, высокий, добродушный дядюшка на вид, которого все звали Торни. — Что вы тут делаете, мистер Торнберри? — А ты что тут делаешь, Спенсер? Я видел, как ты въехал в гараж, и сказал себе: «Вот те на, должно быть, он возвращается домой жить». Ты возвращаешься домой жить? Это было бы просто замечательно. Все на улице так обрадовались бы. Твоё место здесь, Спенсер. Мы все помним тебя в ковбойской шляпе, с водяным пистолетом, как ты носился по двору верхом на палке с лошадиной головой. Нерешительно спускаясь по лестнице, амиго за спиной, Спенсер сказал: — Как вы вошли? Я запер дверь из гаража. — Ключ у меня, разумеется. Когда дом стал твоим, ты позвонил из самого Чикаго в обслуживающую компанию, чтобы за ним присматривали, но забыл сказать им, чтобы дали ключ и мне. — Я не забыл. Я… — Ну конечно же забыл, сынок. Но я довольно скоро всё равно получил у них ключ. Они косят лужайку каждую неделю, дважды в месяц обходят дом, чинят всё, что требует починки, но они ведь не могут быть тут постоянно. Я их глаза и уши. Ни один бродяга сюда не вломится и не разобьёт лагерь, пока я на посту. Благослови их Господь, им нужен кров, и, может, они вовсе не хотят разнести дом своими наркотиками и оборванными немытыми собаками, которые, как и сами хозяева, мочатся где попало, но разруху они после себя оставляют знатную. Они приходят из-за пределов Мейпл-Гроува, но мы следим, чтобы надолго они не задерживались. Сойдя с лестницы в холл, Спенсер протянул руку, намереваясь попросить ключ. Торни принял этот жест за приглашение к рукопожатию, протянул руки, миновал ладонь и сгреб Спенсера в медвежьи объятия. Входная дверь распахнулась, и вошли две женщины, каждая с запеканкой в руках. Высокая, костлявая сказала: — Господи помилуй, это и впрямь ты, вылитый папаша, прости его Господь за всё, что он натворил. Низенькая и полная сказала: — Ты вырос таким красавчиком, хоть сейчас в певцы из лаунж-бара, Скунки. Торни расхохотался, выпустил Спенсера и сказал: — Помнишь это прозвище? Оно за тобой года два тянулось. — Нет. Я просто… — Тебе было пять лет, — сказал Торни, — хорошенький, как картинка. Было Четвёртое июля, и все собрались у меня на заднем дворе на барбекю. А ты ушёл к леску, нашёл там скунсё