которые так пронзительно жаждали воссоединиться со своей материнской массой. Как и у детей в неблагополучных человеческих семьях, у сброшенных отпрысков чудовищ, похоже, всё складывалось не лучше. — Надо вытащить Эрни отсюда, — сказала Ребекка, — пока за ним не вернулось что-нибудь ещё. Они подтянули Эрни к краю и усадили так, что ноги свесились со столешницы. — Я возьму, — сказал Бобби и забросил амиго себе на плечо, как пожарный. К тому времени, как амиго вернулись в техническое помещение, оболочки уже свернули к двери слева. Возможно, за ней и впрямь что-то ждало, а возможно, их жажда воссоединения так и осталась бы неудовлетворённой. Несмотря на возможность драматической и трогательной развязки в странствии этих оболочек, Ребекка не была эмоционально вовлечена настолько, чтобы задержаться и посмотреть. Следуя за Бобби с его ношей, Спенсер вдруг остановился, повернулся и уставился на оболочки. — Да! Я же писал такое! Они есть у меня в некоторых работах. Я никогда не знал, что это. Никто не знал, что это. Я и сейчас не знаю, что это, чёрт возьми, такое, но я это писал. Я это писал! Спенсер был в таком восторге от того, что наконец обнаружил источник собственного вдохновения, что сиял, как возбуждённый ребёнок, внезапно попавший на устроенный в его честь сюрприз-вечеринку. Ребекке не хотелось гасить этот огонь его радости, но она хлопнула его по спине, подгоняя: — Двигайся, двигайся, двигайся. Шевели задницей, Пикассо. В подвалах и без того лучше не задерживаться, особенно если где-то рядом может оказаться одиннадцатипалый психопат в маске, а уж тем более когда ты знаешь , что за одной из дверей скрывается линяющая слизистая тварь неизвестного происхождения — и явно не с добрыми намерениями. Ребекку всегда удручало, что столь многие видят угрозы там, где их нет, особенно когда их к этому подталкивает пропаганда, и при этом не замечают настоящей катастрофы, даже когда она уже несётся на них лавиной. Но ещё больше её поражало, что Спенсер, с его-то мрачным жизненным опытом, способен торчать в подвале и пялиться на оболочки, когда существо, которое их сбросило, в любую секунду может вырваться из тени, схватить его, впрыснуть в него свою чудовищно едкую желудочную кислоту и растворить его в себе за считаные секунды — если, конечно, эта тварь вообще действует именно так. А он стоял, медлил, заворожённый. Художники. Когда за ними с визгом стальных петель распахнулась тяжёлая дверь, Ребекка от души влепила Спенсеру затрещину и крикнула: — Бегом, бегом! На протяжении всей этой сцены Бобби не останавливался ни на миг. Благословлённый — а может, проклятый — плодотворным воображением романиста, он был достаточно напуган, чтобы уже почти добраться до верха лестницы, несмотря на свою ношу. Спенсер карабкался следом, Ребекка — за ним. Они влетели на кухню так, будто какая-то сила, понятная лишь физику колоссальной эрудиции, выбросила их сюда из параллельной вселенной. Ребекка захлопнула дверь в подвал, Спенсер рванул к столу для завтрака, схватил крепкий стул, а Ребекка подсунула его под дверную ручку, подперев дверь так, словно существовал хотя бы отдалённый шанс, что это поможет. 26 Снова прячем Эрни Дом на Харриет-Нелсон-лейн оставался у Трудавов — если это вообще можно было назвать семьёй. Отец Спенсера к этому времени отсидел одиннадцать лет в тюрьме штата за ограбления инкассаторских броневиков Brinks, и ему предстояло провести ещё шесть в, как он сам это называл, «кутузке». Если бы охрана поймала его за тем, как он вырезает из куска мыла фальшивый пистолет для попытки побега, или за тем, как он пыряет другого заключённого заточкой, сделанной из столовой ложки, к сроку ему добавили бы ещё несколько лет, прежде чем он получил бы право на условно-досрочное освобождение, — и поделом. Дом был, как и всегда, прелестным викторианским особняком с множеством затейливых деревянных украшений — в полном согласии с красивым, но отупляюще однообразным обликом живописного Мейпл-Гроува. Во время развода мать Спенсера так рвалась поскорее начать новую захватывающую жизнь, что совсем утратила интерес к дому — точно так же, как утратила интерес к мужу, — и отказалась от своей доли. Тем временем отец вполне уютно устроился в пасторском доме Церкви Священного Эротического Откровения, где предавался крайним желаниям вместе с Венерой Пориферой; он подумывал продать дом на Харриет-Нелсон-лейн. Но даже тогда он мечтал переделать себя в романтического героя на манер Бонни и Клайда и понимал, что, если его поймают, всё его имущество распродадут, чтобы возместить ущерб тем, кого он обокрал, и он останется без крыши над головой. Поэтому, не ставя сына в известность, он переписал право собственности на Спенсера, который в ту пору быстро восходил к славе в мире изящных искусств. После осуждения отца Спенсер платил налоги и нанимал службу для ухода за домом, хотя вовсе не из сентиментальности. Он смертельно боялся, что, если отца выпустят условно-досрочно и ему некуда будет податься, старик приедет жить к сыну в Чикаго — и детство Спенсера начнётся заново. Тут кое-кто, возможно, спросит, что же стало с Венерой Пориферой и почему она, как жена мистера Трудава, не заявила хотя бы права на половину дома на Харриет-Нелсон-лейн, так что стоит сразу это прояснить. Венера и преподобный Трудав поженились в Церкви Священного Эротического Откровения, причём обряд совершил сам преподобный Трудав, а свидетелями стали двести восемьдесят шесть развращённых прихожан, которые все как один согласились, что невеста выглядела прекрасно в свадебном платье, хотя большинство предпочло бы видеть её обнажённой. К удивлению всех, кроме самой Венеры, отец получил свой богословский диплом за двадцать шесть долларов в университете Таиланда, которого не существовало. Поймите правильно: Таиланд существовал тогда, как существует и теперь, а вот университет был липовый; у него даже талисмана не имелось. Брак был недействителен, и Венера не имела на дом никаких прав. Хотя можно было бы подумать, что женщина такого склада в подобной ситуации устроила бы Спенсеру неприятности, ничего подобного она не сделала. Напротив, отнеслась к нему по-доброму. В конце концов, когда Спенсеру было четырнадцать, Венере — всего восемнадцать; в тот год, когда отец сел в тюрьму, Спенсеру было двадцать пять, а Венере — двадцать девять. Она по-прежнему выглядела сногсшибательно, была настоящей красоткой, и какое бы расстройство ни заставляло её когда-то обильно потеть, оно сошло на нет. С дипломом магистра делового администрирования, купленным за тридцать один доллар в пятизвёздочном университете Республики Вануату, она уехала в Лас-Вегас, где подала заявление на должность к магнату казино, и тот тут же нанял милую девушку за триста двадцать пять тысяч долларов в год — следить, чтобы у него сходились чеки. Итак, через пятнадцать минут после того, как они уехали от Эрни, спрятав своего спасённого амиго под одеялом в багажном отсеке внедорожника Genesis Спенсера, трое друзей прибыли к дому, где Спенсер жил один всю старшую школу и где распродал немалую часть обстановки, чтобы добыть денег на расходы. В отличие от дома Эрни, здесь гараж примыкал к жилищу, и соединяющая их дверь позволяла перенести Эрни из одного в другое без риска попасться кому-нибудь на глаза. А это было важно, потому что жители последнего квартала Харриет-Нелсон-лейн, заканчивавшейся тупиком, составляли по-настоящему сплочённое соседское сообщество. Со времён детства Спенсера недвижимость тут почти не переходила из рук в руки, и, несмотря на прошедшие годы, его бы узнали. Все эти люди ходили в одну из двух церквей. Их дети учились в одних и тех же школах, в одних случаях встречались друг с другом, а в куда большем числе случаев, чем можно было бы подумать, потом друг на друге женились. Когда-то эти соседи вместе играли в теннис, а теперь играли в пиклбол или гольф — соревновательно, но вежливо. Они постоянно приглашали друг друга на ужины или на барбекю на заднем дворе. Вместе играли в карты и присматривали за домами друг друга, когда кто-то уезжал в отпуск. Вместе смеялись, вместе плакали, вместе праздновали рождение очередного внука. Они выкупили целую секцию участков на одном и том же кладбище и, умирая, ложились в землю на одном и том же склоне — рядом с теми, кто ушёл раньше, и с теми, кто уйдёт позже. Трудавы были единственными на этой улице людьми замкнутыми, почти внеземными по сравнению с остальными, хотя соседи никогда не оставляли попыток их приручить. Если бы Спенсер не смог въехать прямо в гараж и опустить за Genesis ворота, если бы ему и его амиго пришлось тащить обмякшего Эрни от подъездной дорожки к задней двери дома, под открытым небом, доброжелательные соседи мигом облепили бы их со всех сторон. Но и теперь, когда они перенесли бесчувственного приятеля в дом, от опасности они ещё не избавились. По дороге от дома Эрни Спенсер успел решить, где припрятать автора песен в ожидании, пока тот придёт в себя. Спрятать его в подвале — это, пожалуй, напрашиваться на беду. На чердаке в августе слишком жарко. Поскольку Бобби подустал, вытаскивая Эрни из подвального помещения в предыдущем доме, Спенсер помог ему поднять их амиго на второй этаж, а Ребекка стояла наверху и просила их, ради бога, не уронить Эрни и не приложить его головой о столбик лестницы, как будто именно в этом и состоял их зловещий тайный замысел. Они внесли Эрни в просторную комнату, обшитую деревянными панелями, с видом на Харриет-Нелсон-лейн — прелестную улицу, обсаженную деревьями. Когда-то здесь одновременно был кабинет наверху и гостевая спальня, пока Анджелина не превратила комнату в швейную мастерскую, какой она и оставалась пять лет. Возможно, уже тогда подозревая, что в прошлой жизни принадлежала к французскому королевскому роду, она вдруг решила, что шитьё — занятие ниже её достоинства, работа для низших классов. С тех пор комната пустовала. Видимой мебели в ней не было, так что они уложили Эрни прямо на пол, и Ребекка возразила, что здесь его не спрячешь. Спенсер улыбнулся и указал на одну из гладких панельных стен. — Если кто-нибудь вломится с