наружу, и как быстро огонь может перекинуться со штор на сам дом. Когда устраиваешь пожар, чтобы разогнать вечеринку, нельзя быть уверенным, что потом сумеешь быстро потушить его, едва последний гость уйдёт. Будь это роман, который он писал, он мог бы основательно изучить этот вопрос, но это был не один из его романов; это была реальная жизнь, подлинная история, разворачивавшаяся прямо сейчас, с участием реальных людей в чрезвычайных обстоятельствах. Он не мог просто остановить действие, сохранить документ, скопировать его на свой жёсткий диск Seagate Backup Plus и отправиться просвещаться насчёт поджога. С помощью нескольких ловких манёвров он выскользнул из толпы и отступил в прачечную, где мог остаться один за закрытой дверью. Ему нужно было сделать несколько упражнений на глубокое дыхание, чтобы сохранить ум и рассудок. Это помещение могло бы вызвать лёгкий приступ клаустрофобии, если бы Спенсер не продал стиральную и сушильную машины ещё на предпоследнем году старшей школы. Бобби дышал так глубоко, что его носовая перегородка и разные хрящи, прикреплённые к носовым костям, вибрировали со звуком, похожим на жужжание крыльев насекомого, словно он вдохнул пчелу. Однако пчелу он не вдохнул, потому что если бы он вдохнул пчелу, то чихал бы с яростной силой. Пробыл Бобби в одиночестве так недолго, что не успел ни снизить себе давление, ни улучшить работу мозга, как дверь открылась. Вошёл мужчина и сразу же закрыл её за собой. — Я Уоррен Вебер. А вы Роберт Шэмрок. — Возможно. — Не волнуйтесь. Я не затем пришёл, чтобы продать вам идею для романа. Я видел, как вы выскользнули из комнаты, и, пока там все отвлеклись, пошёл за вами. — Отвлеклись? — Фред Сэнфорд меряется со Спенсером руками, как бывало и тогда, когда ваш друг был подростком. — Сколько Фреду — семьдесят пять? — Семьдесят семь, а он всё равно побеждает. — Спенсер боялся Фреда, — сказал Бобби. — Он никогда не хотел мериться с ним руками, но выбора ему никогда не давали. — И сейчас тоже не дали. Я говорил вам, что меня зовут Уоррен Вебер? — Говорили. А это правда? — Ага. Мы с женой, Мэри Кейт, переехали сюда год назад. — Для этого района вы молоды. — Мы живём не на этом квартале. Наш дом — последний на квартале перед этим. — Значит, вы не нельсоновец. — В том-то и дело. Нельсоновцы хотят расширить свой клуб на следующий квартал — на наш. — Это клуб? — Это нечто. — Уоррен Вебер выглядел так, будто шёл по самому краю пропасти. Когда зрители, наблюдавшие за армрестлингом, разразились криком, он вздрогнул и посмотрел на дверь, словно подумывал удрать. — Простите, я отнимаю у вас время. — Нет, всё в порядке. Мне интересно. Вебер перевёл взгляд с бездны на Бобби. — То есть… я правильно понимаю, что вы не нельсоновец? — Я вырос на другом конце города. — Но вы стали другом Спенсера. — У нас было много общего. Городок маленький. Другой его конец не так уж далеко. — Да, но он-то был нельсоновцем. У вас было много общего с нельсоновцем? — Тогда никаких нельсоновцев не было. Сегодня я вообще впервые о них слышу. — Ладно, хорошо, но семья Спенсера жила на этой улице. Он здесь вырос. — Всё немного сложнее, — заверил его Бобби. — Во всяком случае, он уехал отсюда давно и быть здесь не хочет. Вебер кивнул, прикусил нижнюю губу и дёрнулся, когда толпа снова приветствовала старческую атлетическую доблесть Фреда Сэнфорда. — По-вашему, бывает чрезмерное дружелюбие? — Да, даже когда от него больно, — ответил Бобби. Когда Вебер посмотрел на него пустым взглядом, Бобби сказал: — Простите. Я иногда люблю поёрничать. По-моему, бывает что? — Чрезмерное дружелюбие. — Этот район всегда был очень сплочённым. — Это уже не просто сплочённость, — сказал Вебер. В широко раскрытых радужках его голубых глаз темнели зрачки — слишком большие для таких обстоятельств, будто свет в прачечной был слабее, чем казался. — Тут что-то большее. Бобби сказал: — По-моему, тогда всё же не до такой степени. Если вы не хотите быть нельсоновцем, так и скажите им. — Мы говорили сто раз. Они не принимают отказа. Если отклоняешь приглашение, они присылают цветы, или конфеты, или домашнее печенье. Эти люди настойчивые, напористые, неотступные . Я подумал, может, вы знаете… — Что знаю? — Как с ними быть. — Если вас это так беспокоит, может, вам стоит переехать. — Мы бы переехали, если бы могли. Но у нас ипотека на два пункта ниже нынешней ставки. Дом по нынешним процентам нам не потянуть. — А чем вы зарабатываете? — Я код пишу. И жена моя пишет код. Компания разрешает нам работать из дома, потому что мы пишем отличный код и укладываемся в сроки. Раньше нам казалось, что работать из дома — это так круто. Но нельсоновцы знают, что мы здесь. — Он схватился обеими руками за голову, будто череп мог треснуть от давления, под которым он находился. — Мы дома, всегда дома, и они это знают . Бобби подумал, не преувеличивает ли Вебер невыносимость нельсоновцев и не является ли он просто драматизатором. — Не знаю, что и думать. Вебер убрал руки с головы и повернул их ладонями вверх, словно хотел сказать: Вы не понимаете, тут всё не так просто, мне нужна помощь. — Но мы любим Мейпл-Гроув. Тут так красиво, так чисто. Мы никогда не видели такого чистого городка, чтобы нигде ничего не было в запустении. Здесь нет преступности. Это самое безопасное место в мире. — Преступность есть везде, — сказал Бобби. — Только не здесь. Я знаю, звучит безумно, но только не здесь. Здесь не было убийств уже четырнадцать лет, ограблений — почти тринадцать. Ни краж со взломом. Ни магазинных краж. Ни превышения скорости. Ни вождения в пьяном виде. Даже мусор никто не бросает, ради всего святого. В полицейском управлении осталось всего четыре офицера, и оружия они больше не носят. Ездят по городу, помогают людям с проколотыми шинами и заглохшими машинами. Помогают старушкам грузить покупки в автомобиль. Часами ищут сбежавшую собаку. Полгода назад я потерял бумажник. Один человек его нашёл и решил, что бумажник слишком уж потрёпанный. Так он купил новый бумажник и принёс мне оба. И наотрез отказался взять деньги. Сначала Бобби решил, что Уоррен Вебер — человек полуневротический, в целом безобидный, если только его не перевозбудить. Теперь же он понял, что этот человек — нечто совсем иное. Вебер был одним из тех эпизодических персонажей, чья ограниченная задача — сообщить главному герою важные сведения. (Бобби был не настолько эгоцентричен, чтобы считать себя единственным и неповторимым протагонистом этой истории Мейпл-Гроува. Однако самосознания у него хватало, чтобы понимать: он — один из ведущих персонажей в ансамблевом составе; при всей его поразительной скромности для писателя его масштаба этой роли ему было достаточно). — Даже если все в городе вдруг стали святыми, — сказал Бобби, — преступники ведь всё равно должны приезжать извне, пытаться сбывать наркотики, устраивать вооружённые налёты, мошенничать. — Да, но некоторые раскаиваются ещё до того, как что-нибудь сделали. Одиннадцать лет назад какой-то парень по имени Нед Сакер приехал из северной части штата с головорезами по имени Тёрпин и Невисон, чтобы ограбить Первый национальный банк. Нед был, по его собственным словам, «жёсткой мелкой лаской», молодым человеком, уверенно шедшим к преступной жизни. Через три часа после того, как они заселились в мотель по фальшивым документам, Нед, рыдая, явился в полицейское управление и признался в их намерениях. У Тёрпина и Невисона были старые, давно открытые ордера. Их отправили в те юрисдикции, где они совершали преступления, там судили и посадили. Неда направили в программу альтернативного урегулирования, и он остался здесь, в Мейпл-Гроуве. Устроился на работу. Получил повышение. Женился на местной девушке. Занялся продажей недвижимости. Купил дом. Он и нам с Кейт продал дом. Почему он сделал то, что сделал, — и признание, и всё остальное, — он объяснить не может. В этом городе много такого. — Если всё это правда, — сказал Бобби, — то это странно. Вебер кивнул. — Странно, но, должен признать, в чём-то чудесно. Обратная сторона всей этой чудесности — нельсоновцы. Беда в том, что, когда чудесности слишком много, она начинает действовать на нервы. — А что ваша жена обо всём этом думает? Лицо Уоррена Вебера опало — не совсем свалилось у него с головы, но тяжесть его отчаяния стянула черты в мрачное выражение, говорившее о том, что он, возможно, уже близок к полной потере надежды. — Поначалу Кэти это всё пугало, но постепенно она привыкла. Раз в неделю играет с дамами в бридж. Вступила в их книжный клуб. Всё время говорит о «нашем особенном районе, нашем особенном городе, нашей особенной жизни», всё в таком духе. — На глазах у него выступили невыплаканные слёзы, а рот обмяк. — Я боюсь… боюсь, моя Кейт, моя Кэти… боюсь, она изменилась, потерялась, исчезла . — Ну, не знаю, — сказал Бобби, — но, по-моему, похоже, что она просто счастлива. — Да? Вам так кажется? Я не знаю. Иногда мне кажется, что проблема во мне. А потом бывает момент, когда Кэти выглядит… не счастливой, не просто довольной. Она выглядит оглушённой, как робот. — Не уверен, что понимаю, о чём вы. — Она кажется одурманенной . Но это не так. Я весь дом перерыл в поисках запрещённых наркотиков. Ничего нет. В конце концов я перестал искать, потому что мне стало стыдно шпионить за ней, будто она какой-нибудь подросток, связавшийся с дурной компанией. В последнее время бывают дни, когда я почти об этом не думаю. Слишком выматывает. Бывают дни, когда нельсоновцы приглашают меня четвёртым на гольф, и мужики там весёлые. Всё кажется таким естественным. Сегодня, когда я услышал, что Спенсер возвращается, я сбегал в пекарню, купил две дюжины эклеров к вечеринке в честь возвращения домой. — Он умолк, моргая в недоумении, словно только сейчас осознал, что сделал. — Я никогда не встречал Спенсера, но мне хотелось дать ему понять, как все мы рады его возвращению. Потом мы с Кэти пошли через дорогу с эклерами, и я увидел вас. Увидел, как вы смотрите на всех. — И как же? — Как человек, которому всё происходящее кажется чем-то средним между абсурдом и тревогой. И, глядя на вас, я вроде как… начал приходи