врачебной тайны в больничных крыльях, где лежат пациенты, нет камер наблюдения. Спенсер этого не знал, и его амиго тоже, и Бобби совершил ошибку, улыбнувшись с облегчением. Заметив улыбку боковым зрением, Бритта резко повернулась к Бобби. — Вам смешно, мистер Шэм. — Нет, мэм. — И вы дерзко это отрицаете? — Это просто у меня лицо такое. Оно иногда играет со мной шутки. Бритта Хернишен долго и молча смотрела на него, а потом сказала: — Однако камеры есть в вестибюле и на парковке. Никто из них не осмелился ничего ответить, и Спенсер постарался даже не думать. — Вас видели: вы везли в инвалидном кресле некоего человека. На нём были тёмные очки и шляпа мистера Трумена... — Трудав, — сказал Спенсер. — «Тру лав», настоящая любовь? И какое отношение эти слова имеют к нашему разговору? — Тру дав . Это моя фамилия. Я просто вас поправил, — сказал Спенсер. Едва произнеся слово «поправил», он уже глубоко пожалел, что поставил себя в столь опасное положение. Бритта посмотрела на него так, словно он был чем-то, что собака оставила на тротуаре. — Понимаю. Тогда позвольте спросить: ваша мать воспитывала вас в убеждении, что перебивать старших допустимо? — Моя мать бросила меня, чтобы найти себя. Теперь она живёт в Новом Орлеане под именем Констанина де Форней — именно ею она была в одной из прошлых жизней. Я о ней ничего не слышу, вероятно, потому, что у Констанины детей никогда не было и она не знает, как обращаться с сыном. — Как любопытно. Вам никогда не приходило в голову, мистер Трумен, почему она пошла на такие крайности, чтобы вырваться из среды, частью которой были и вы? — Я много об этом думал. — Зная вас так, как знаю, я полагаю, что все эти размышления так и не привели вас ни к какому выводу. Могу я продолжить то, что говорила? Устроит ли вас такой порядок вещей? — Да, мэм. Бритта сказала: — Человека в инвалидном кресле по видеозаписи опознать не удалось, но он обмяк так, словно был совершенно мёртв. — А, его, — сказала Ребекка. — Это был Ральф Осмонд. Он приехал в больницу навестить больного друга. Мы подвезли его домой. — Как это любезно с вашей стороны. Можете ли вы представить, каким образом он мог добраться туда , в больницу? Спенсер понял, что отвечать следовало Бобби, но только после того, как уже сказал: — Его привезла жена, а потом уехала домой ждать его звонка, но у неё началась жуткая мигрень. Бритта смотрела на Спенсера почти так же долго, как до этого молча смотрела на Бобби, когда тот сказал, что его лицо играет с ним шутки. Потом она спросила: — Вы уверены, что жена мистера Осмонда не сбежала в Новый Орлеан, чтобы жить как одна из своих прошлых инкарнаций? Амиго вновь погрузились в остекленелое молчание. — Камеры на парковке не захватывали тот автомобиль, в который усадили этого вашего Ральфа, — сказала Бритта. Спенсер знал уже достаточно, чтобы не улыбаться. — Полиция — при её уровне ей не то что расследования вести, ей бы даже регулировщиками на переходе не работать — утверждает, что врачи, возможно, ошиблись с диагнозом моего сына. Возможно, он жив и просто куда-то ушёл в состоянии фуги. — Такое бывает, — заверил её Бобби. Бритта пригвоздила его своим взглядом-шпилькой. — Мне сообщили, что в случае пропажи человека я обязана ждать сорок восемь часов. И только если Эрнест по-прежнему будет числиться пропавшим, тогда они начнут поиски. — Ну, может быть, Ребекка, Спенсер и я могли бы его поискать. — Будьте добры, просветите меня, каким образом вы собираетесь это делать, мистер Шэм. — Ну, знаете, мы могли бы поездить по городу, посмотреть, не бродит ли он где-нибудь. Нам ведь тоже не всё равно. Мы для того и проделали весь этот путь — чтобы увидеться с ним. — Поездить по городу. — Да, мэм. Она приподняла подбородок, словно так ей было удобнее смотреть на него сверху вниз. — В тех книгах, которые вы написали и желали бы именовать «романами», события, которые вы, полагаю, называете «сюжетом», столь же перезрелы, как и нынешняя ситуация. Не так ли? — Ну, может быть, в каком-то смысле, не знаю. — Следовательно, надо полагать, рассматривая эту нелепую ситуацию, вы пускаете слюни от возбуждения при мысли о возможности сделать из неё так называемый роман. — Когда меня захватывает идея романа, я, вообще-то, не пускаю слюни. — Надо думать, вам виднее. И всё же, набравшись стойкости прочесть кое-что из вами написанного, я хочу задать вам вопрос — если вы не возражаете. — Не возражаю. — Мне не нужен поспешный ответ. Я хочу, чтобы вы ушли и обдумали это так глубоко, как только вообще способны думать. Я полагаю, любой ваш ответ будет захватывающе интересен, но самым показательным, несомненно, станет тот, ради которого вы надорвёте весь свой ум. Что такое литература? Вы понимаете вопрос? — Вы хотите знать, что такое литература. — О, я знаю , что это такое. Мне интересно, что вы ею считаете. Вот это было бы для меня по-настоящему любопытно. — Я к вам ещё вернусь, — сказал Бобби. — И ещё одно. Это относится ко всем троим. Если вы забрали тело Эрнеста — моего дорогого мальчика, плод моего чрева — чтобы использовать его в каком-нибудь сатанинском ритуале или предать христианскому погребению, в любом из этих случаев я уничтожу вас всех. — Да, мэм. Она встретилась взглядом с каждым по очереди. Когда настал черёд Спенсера, он ждал, что превратится в лёд или в камень, но всё же пережил этот взгляд. — А теперь, хотя вашему племени, вероятно, и непостижимо, зачем кому-то понадобилось бы получать образование, — сказала Бритта, — в колледже идут летние занятия. Мне выпало приводить эти глупые юные умы в состояние чуть менее абсурдное, чем то, в котором они пребывают сейчас. Помните моё предупреждение и ведите себя соответственно. Когда Бритта пошла прочь, её пелерина взметнулась, как крылья летучей мыши, хотя день стоял безветренный. — Как Эрни умудрился вырасти таким хорошим? — спросила Ребекка. — Доброта была лучшим оружием, какое у него было, — сказал Бобби. Спенсер взглянул на небо. Когда они вышли из закусочной, оно было ясным и солнечным. После встречи с Бриттой ему уже чудилось, будто над горизонтом вот-вот вздуется прилив тёмных туч, но небо всё ещё оставалось ясным и солнечным. Впрочем, долго солнечным ему не быть. Бритта ещё вернётся, и когда это случится, она явится в сопровождении грозовых туч и летающих обезьян. 25 Дом на Брейди-драйв В компании своих амиго Ребекка стояла перед сиденьем у окна в состоянии тревоги и острого смятения. Эрни Хернишена под крышкой не было. Не было там и никого другого по имени Эрни, с фамилией Хернишен или какой-либо иной. Внутри лежали только одеяла, из которых Бобби и Спенсер устроили постель для друга. Будь Эрни в коме, в состоянии анабиоза или мёртв, сама мысль о том, что они могли его потерять, казалась немыслимой. Однако немыслимое — не синоним невозможного . Им пришлось признать факт: меньше чем за четырнадцать часов Эрни исчез. Разумеется, он мог быть где-то в доме, оживший, занятый приготовлением сэндвича с ветчиной или сочинением очередной песни, чтобы досадить матери. Поскольку Бритта была в колледже и прилежно превращала молодых студентов в психопатов, риск, что кто-то застанет их здесь, был меньше. И всё же они чувствовали: обыскать дом нужно как можно скорее. Хотя дело пошло бы быстрее, если бы они разделились, они держались вместе. Никому не требовалось вслух произносить то, о чём думали все трое: где-то в доме они могли столкнуться с Уэйном Луисом Хорнфлаем, а если не с ним, то, возможно, с чем-то ещё более тревожным, и в таком случае в численном превосходстве должна была быть хоть какая-то безопасность. Не найдя никого ни на втором, ни на первом этаже, они подошли к подвалу. Бобби заранее включил свет выключателем на кухне, открыл дверь, увидел, что лежит на площадке лестницы, и сказал: — Это что ещё за дрянь? Масса размером с буханку мясного рулета дрянью в буквальном смысле не была, да и выглядела куда омерзительнее фекалий. Пёстрая, тёмно-буро-зелёно-жёлтая, пульсирующая, как живой студень, покрытая чем-то вроде мокнущих язв, эта штука была усеяна неровным узором бледных, дюйма по два длиной, дрожащих отростков, напоминавших тычинки с пестиками в сердцевине некоторых цветов, хотя — уточним на всякий случай — ни приятного аромата, ни услады для глаз, как у цветов, у неё не было и в помине. Ребекка и Спенсер, столпившись в дверном проёме рядом с Бобби, тоже взглянули на то, что так его отвратило. Отвращение, недоумение и страх у них были ничуть не меньше, чем у их амиго. — Оно движется, — сказал Спенсер. — Правда ведь движется? — Медленно, как улитка, — сказала Ребекка. — Значит, оно живое? — спросил Спенсер. — Если это и есть жизнь, то не такая, какой мы её знаем, — сказал Бобби. — Во имя всего святого, что это такое? — спросил Спенсер дрожащим от страха голосом. — Бог к этому не имеет никакого отношения, — заявила Ребекка. — Чего оно хочет, куда ползёт и что всё это значит? — спросил Спенсер. — Разве не те же самые вопросы мы все задаём о собственном существовании? — откликнулся Бобби. Ребекка поняла, что он имеет в виду. — Значит, может, это и есть жизнь, какой мы её знаем. В некотором роде. — Мы же не обязаны обыскивать подвал, — сказал Спенсер. — Нет, обязаны, — возразила Ребекка. — Ради Эрни. Чтобы найти Эрни, — сказал Бобби. — Может, его там и не будет, — сказал Спенсер. — О, он там будет, — сказал Бобби. — Что-то утащило его туда, — сказала Ребекка. — С чего ты так уверена? — спросил Спенсер. — Такая сцена была в каждом сценарии, который мне присылали после «Визжи во всю, визжи ещё громче», и который я отвергала. — Спенсер, а это у тебя что? — спросил Бобби. — Оружие. Скалка. Лежала на столе. — Ты серьёзно? — сказала Ребекка. — Эй, у нас нет пистолета. А это хоть что-то , — с обидой сказал Спенсер. Вероятно, теперь вы уже понимаете, что имелось в виду раньше, когда речь шла о том, как утомляют многочисленные авторские ремарки в длинном разговоре, состоящем из коротких реплик, особенно когда не так уж важно, кто именно что сказал. Нельзя позволить, чтобы это отвлечение продолжалось, и впредь будет предпринята попытка свести такие ремарки к минимуму. Призв