ь его в каком-нибудь сатанинском ритуале или предать христианскому погребению, в любом из этих случаев я уничтожу вас всех. — Да, мэм. Она встретилась взглядом с каждым по очереди. Когда настал черёд Спенсера, он ждал, что превратится в лёд или в камень, но всё же пережил этот взгляд. — А теперь, хотя вашему племени, вероятно, и непостижимо, зачем кому-то понадобилось бы получать образование, — сказала Бритта, — в колледже идут летние занятия. Мне выпало приводить эти глупые юные умы в состояние чуть менее абсурдное, чем то, в котором они пребывают сейчас. Помните моё предупреждение и ведите себя соответственно. Когда Бритта пошла прочь, её пелерина взметнулась, как крылья летучей мыши, хотя день стоял безветренный. — Как Эрни умудрился вырасти таким хорошим? — спросила Ребекка. — Доброта была лучшим оружием, какое у него было, — сказал Бобби. Спенсер взглянул на небо. Когда они вышли из закусочной, оно было ясным и солнечным. После встречи с Бриттой ему уже чудилось, будто над горизонтом вот-вот вздуется прилив тёмных туч, но небо всё ещё оставалось ясным и солнечным. Впрочем, долго солнечным ему не быть. Бритта ещё вернётся, и когда это случится, она явится в сопровождении грозовых туч и летающих обезьян. 25 Дом на Брейди-драйв В компании своих амиго Ребекка стояла перед сиденьем у окна в состоянии тревоги и острого смятения. Эрни Хернишена под крышкой не было. Не было там и никого другого по имени Эрни, с фамилией Хернишен или какой-либо иной. Внутри лежали только одеяла, из которых Бобби и Спенсер устроили постель для друга. Будь Эрни в коме, в состоянии анабиоза или мёртв, сама мысль о том, что они могли его потерять, казалась немыслимой. Однако немыслимое — не синоним невозможного . Им пришлось признать факт: меньше чем за четырнадцать часов Эрни исчез. Разумеется, он мог быть где-то в доме, оживший, занятый приготовлением сэндвича с ветчиной или сочинением очередной песни, чтобы досадить матери. Поскольку Бритта была в колледже и прилежно превращала молодых студентов в психопатов, риск, что кто-то застанет их здесь, был меньше. И всё же они чувствовали: обыскать дом нужно как можно скорее. Хотя дело пошло бы быстрее, если бы они разделились, они держались вместе. Никому не требовалось вслух произносить то, о чём думали все трое: где-то в доме они могли столкнуться с Уэйном Луисом Хорнфлаем, а если не с ним, то, возможно, с чем-то ещё более тревожным, и в таком случае в численном превосходстве должна была быть хоть какая-то безопасность. Не найдя никого ни на втором, ни на первом этаже, они подошли к подвалу. Бобби заранее включил свет выключателем на кухне, открыл дверь, увидел, что лежит на площадке лестницы, и сказал: — Это что ещё за дрянь? Масса размером с буханку мясного рулета дрянью в буквальном смысле не была, да и выглядела куда омерзительнее фекалий. Пёстрая, тёмно-буро-зелёно-жёлтая, пульсирующая, как живой студень, покрытая чем-то вроде мокнущих язв, эта штука была усеяна неровным узором бледных, дюйма по два длиной, дрожащих отростков, напоминавших тычинки с пестиками в сердцевине некоторых цветов, хотя — уточним на всякий случай — ни приятного аромата, ни услады для глаз, как у цветов, у неё не было и в помине. Ребекка и Спенсер, столпившись в дверном проёме рядом с Бобби, тоже взглянули на то, что так его отвратило. Отвращение, недоумение и страх у них были ничуть не меньше, чем у их амиго. — Оно движется, — сказал Спенсер. — Правда ведь движется? — Медленно, как улитка, — сказала Ребекка. — Значит, оно живое? — спросил Спенсер. — Если это и есть жизнь, то не такая, какой мы её знаем, — сказал Бобби. — Во имя всего святого, что это такое? — спросил Спенсер дрожащим от страха голосом. — Бог к этому не имеет никакого отношения, — заявила Ребекка. — Чего оно хочет, куда ползёт и что всё это значит? — спросил Спенсер. — Разве не те же самые вопросы мы все задаём о собственном существовании? — откликнулся Бобби. Ребекка поняла, что он имеет в виду. — Значит, может, это и есть жизнь, какой мы её знаем. В некотором роде. — Мы же не обязаны обыскивать подвал, — сказал Спенсер. — Нет, обязаны, — возразила Ребекка. — Ради Эрни. Чтобы найти Эрни, — сказал Бобби. — Может, его там и не будет, — сказал Спенсер. — О, он там будет, — сказал Бобби. — Что-то утащило его туда, — сказала Ребекка. — С чего ты так уверена? — спросил Спенсер. — Такая сцена была в каждом сценарии, который мне присылали после «Визжи во всю, визжи ещё громче», и который я отвергала. — Спенсер, а это у тебя что? — спросил Бобби. — Оружие. Скалка. Лежала на столе. — Ты серьёзно? — сказала Ребекка. — Эй, у нас нет пистолета. А это хоть что-то , — с обидой сказал Спенсер. Вероятно, теперь вы уже понимаете, что имелось в виду раньше, когда речь шла о том, как утомляют многочисленные авторские ремарки в длинном разговоре, состоящем из коротких реплик, особенно когда не так уж важно, кто именно что сказал. Нельзя позволить, чтобы это отвлечение продолжалось, и впредь будет предпринята попытка свести такие ремарки к минимуму. Призвав в себе внутреннюю Хезер Эшмонт, Ребекка сказала: — За мной. — Только не наступи на эту штуку. — С чего бы мне на неё наступать? — Я просто говорю. — Мне не нравится, что она у нас за спиной. — Да расслабься. Оно слишком медленное, чтобы рыпнуться. — Может, оно притворяется медленным. — Не притворяется. Это что-то вроде слизняка. — А может, у него есть крылья. — Ты видел крылья? — Это ещё что за чертовщина? — Что именно? — Вон там впереди. Ползёт по стене. — Ещё одно. Поменьше. — Размером со Spam. — Чего? — Примерно как буханка Spam, только что вынутая из банки. — Больше я Spam есть не буду. — Вон ещё одно, на две ступеньки ниже. — Ага, слева. Надо обойти его как можно правее. — Давайте вернёмся и возьмём факелы. — У нас и так света хватает. — Да нет, не для этого. Чтобы поджарить этих тварей. — Сосредоточьтесь. Найти Эрни. Вытащить его отсюда. Первая камера подвала, техническое помещение, содержала газовую печь, систему умягчения воды и электрические щиты. Это была именно та комната, которая создавала нужную атмосферу и навевала жуть, но всё-таки не та, где кто-нибудь умирает ужасной смертью. Однако она живо напомнила Ребекке комнату, которая бывает как раз перед той самой, где кто-нибудь умирает ужасной смертью. На бетонном полу восемь дрожащих комков, похожих на те, что лежали на лестнице, выстроились цепочкой к двери одной из трёх больших кладовых, набитых припасами на конец света. Самая крупная масса, размером примерно с двухфунтовый контейнер тофу, с трудом ползла во главе этой процессии. Те, что, казалось, совершали за ней паломничество, в основном были от трети до половины её величины, хотя некоторые едва тянули на небольшие подтёки. В очередной миг озарения — правда, куда менее значительный, чем прежние, — Ребекка сказала: — Это сброшенные оболочки, — и остановилась. — Оболочки? — спросил Бобби, тоже останавливаясь за её спиной. — Какие ещё оболочки? — Тот, кто прошёл здесь, линял. Эта дрянь отваливалась по пути. Спенсер поднял скалку. По-видимому, одна из тех цепочек образов, с помощью которых художники осмысляют мир, промелькнула у него в голове и по зрительным ассоциациям привела к выводу. — Значит, эта тварь большая. — Больше, чем куски, которые от неё отвалились, но не обязательно огромная, — сказала Ребекка. — О нет, она будет именно огромной. Здоровенной. Громадной. Не надо себя обманывать. Бобби согласился со Спенсером. — Она была достаточно большой, чтобы вытащить Эрни из сиденья у окна и унести сюда. — У меня ощущение дежавю, — сказала Ребекка. — Как будто мы уже попадали в такие ситуации. С какими-то ползучими тварями вроде этих. Трое амиго стояли в конце процессии ползущих оболочек и смотрели на закрытую дверь, к которой те упорно направлялись, без сомнения желая снова слиться с той основной массой, от которой когда-то отслоились. Это мог бы быть трогательный и нежный момент, если бы перед ними были потерявшиеся щенки, ищущие мать, но это были не щенки, и потому зрелище оставалось странным, тревожным и слегка тошнотворным. Глядя на три кладовые Армагеддона, Ребекка подумала, что Эрни может находиться за стальной дверью слева или за стальной дверью справа, а вовсе не за центральной дверью, к которой ползли оболочки. Однако ни истории, ни реальный мир так не работают: открывать всегда приходится ту дверь, которую больше всего боишься открыть. — Давайте, — сказала она, обходя мучительно медленные оболочки и подходя к двери. Спенсер предложил просто постучать и посмотреть, что будет. Из своего опыта пребывания в роли Хезер Эшмонт Ребекка знала: если за дверью её поджидает громадное чудовище, оно не выдаст себя раньше времени приглашением войти или репликой Тут никого нет, кроме нас, цыпляток . Поэтому она не стала смущать амиго замечанием по поводу его предложения. Она взялась за ручку, глубоко вдохнула и открыла дверь. Свет загорелся автоматически. Ребекка переступила порог. Эрни лежал лицом вверх на столешнице массивного разделочного островка с ящиками, под вентиляционной решёткой на потолке. На лице у него всё ещё держался румянец румян и лёгкий слой помады, который Ребекка нанесла, чтобы он не выглядел мёртвым, когда его вывозили из больницы. Без шляпы-поркпай и тёмных очков он уже никого не мог бы обмануть — он выглядел как труп на катафалке. Он не дышал. Ребекка подняла его руку, покачала её туда-сюда, и та двигалась свободно; трупное окоченение, которое давно уже должно было наступить, так и не наступило. К этому времени, будь он действительно мёртв, от него уже должен был бы исходить неприятный запах, но никакого запаха не было вовсе. Он не был мёртв. Однако, когда она взяла его за запястье и попыталась нащупать пульс, его тоже не оказалось. Ни одно чудовище не маячило в проходе между центральным островком и стенами, заставленными полками с пятилитровыми банками сушёных продуктов. Какое бы гротескное создание ни вытащило Эрни из сиденья у окна и ни принесло его сюда, оно выполнило свою задачу и ушло, не выказав, по всей видимости, ни малейшего внимания к дрожащим сброшенным оболоч