себя. Понял, что сам становлюсь частью этого. Вам не кажется, что тут происходит нечто куда большее, чем просто странность? Не кажется? Неужели не кажется? — В каком смысле «большее»? — Что-то жуткое, пугающее, опасное. Вам не кажется, что в том, что здесь, по-видимому, происходит, есть нечто угрожающее? В Уоррене Вебере что-то изменилось. Будучи персонажем проходным, он не был обязан развиваться логически, и всё же растерянность с него словно слетела — как будто она была притворной. Тёплое, умоляющее выражение глаз сменилось жёстким взглядом. Он больше не излучал нервозность и неуверенность, а казался готовым к какому-то действию. — «Угрожающее» — довольно сильное слово, Уоррен. Вебер сказал: — Ну да. Но бывают моменты, когда я чувствую угрозу. Если я так себя чувствую, не следует ли мне обратиться к властям? Не здесь, в Мейпл-Гроуве. Может быть, в полицию штата? По коже на затылке у Бобби пробежал холодок. Он вдруг убедился, что его допрашивают, и что, если он подтвердит точку зрения Уоррена, тем самым подпишет себе смертный приговор. — Правда? В полицию штата? Из-за кризиса среднего возраста? — Тут нечего стыдиться. Говорят, все мужчины рано или поздно через это проходят. И вы неверно меня поняли, если решили, будто я считаю эту стихийную вечеринку абсурдной или тревожной. Она меня очаровывает, — безо всяких угрызений совести солгал Бобби. — Очаровывает? — Ещё как. Когда придёт день, и я перестану ездить по свету в поисках материала и вдохновения, я вернусь домой, в Мейпл-Гроув, и осяду здесь. Всё такое красивое, преступности почти нет, соседи такие ласковые и заботливые — что может быть привлекательнее? На лице Вебера появилось подозрение. — Когда вы выскользнули с вечеринки… — Я не был здесь двадцать лет. Неправильно запомнил планировку дома и решил, что это гостевой туалет. — Решили, что это гостевой туалет? — Совершенно верно. — То есть ничего отталкивающего в тех людях там вы не находите? — Боже упаси, нет. Они очаровательны. Вам, должно быть, слишком тяжело даются эти дедлайны по написанию кода, Уоррен. — Наверное, да. Иногда я сижу за работой по семь дней в неделю. — Одна работа без отдыха делает Джека слегка невротиком. Чего это мы тут копаемся? Пойдёмте туда, где весело. Так же доверчиво, как того требовала его ограниченная функция в этой причудливой истории, Уоррен Вебер улыбнулся. Напряжение покинуло его. Радужки сузились, а зрачки стали меньше — какими им и следовало быть при ярком свете прачечной. В остальной части первого этажа праздник бушевал вовсю. Нельсоновцы приняли Бобби так, словно видели его и наслаждались его обществом каждый день своей жизни — а может, и ещё до того. Они хлопали его по спине, обнимали, трепали за щёки и предлагали холодный чай, пока он пробирался сквозь толпу в поисках своих амиго. В гостиной, окружённые оживлёнными зрителями, Спенсер и Ребекка сидели на складных стульях за маленьким круглым столом и мерились руками. 29 Эрни за откидной кроватью Он был почти уверен, что не умер. Ни Бога, ни хотя бы святого Петра он ещё не встретил. Если он и вправду умер, чего тогда все тянут? Эрни не знал, какой окажется загробная жизнь, — этого никто не знает, — но он был уверен, что она не может быть гигантским бюрократическим бардаком вроде правительства Соединённых Штатов, где миллионы умерших валяются в состоянии приостановленной жизни, дожидаясь, когда клерки вернутся из комнаты отдыха, где болтают о своих сплетнях, чтобы бумаги наконец провели по инстанциям, а толпы новоприбывших душ поднялись и были отправлены в тот уголок Рая, который им назначен. Он ничего не чувствовал, не видел, не обонял и не ощущал на вкус. Можно было бы подумать, что он испуган или хотя бы тревожится и теряет терпение, но нет. Хотя он не слышал ничего из того мира, где прожил тридцать пять лет, время от времени с ним заговаривал один из двух голосов. Голоса были успокаивающие, музыкальные: один мужской, другой женский. Они уверяли его, что с ним всё хорошо и со временем всё будет в порядке. Это были голоса Прозака, поддерживавшие в нём ровное спокойствие и терпение. Изредка вторгался и третий голос — низкий, грубый, зловещий. Он был не дружелюбен, как два других. Он говорил вещи вроде: «Ты принадлежишь нам, никчёмный червяк», и «Мы завладеем твоим мозгом», и «Мы перебьём всех тебе подобных, навалимся на вас и сожрём живьём изнутри». Поскольку в нынешнем своём состоянии он был лишён возможности убежать и спрятаться, эти словесные атаки, конечно, тревожили бы Эрни, если бы неведомый источник угроз неизменно не умолкал посреди очередной тирады — словно кто-то его отключал или лишал площадки для выступления. Сразу после этого один из двух успокаивающих голосов уверял его, что его любят, что он в безопасности и настолько ценен, что ему никогда не дадут страдать. Ему говорили, что угрожающее присутствие — «иного генотипа, чем мы», что бы это ни значило. Его уведомляли, что этот грубый голос принадлежит существам, которые «на тысячелетия моложе нас и менее мудры, лишены и разума, и средств, чтобы осуществить свои дурацкие угрозы». Ему обещали, что в конце концов он поднимется и вернётся к той жизни, которую знал прежде. Эрни верил всему, что говорили ему эти ободряющие голоса; и мужской, и женский были слишком добры, заботливы и убедительны, чтобы им не поверить. Поскольку в нынешнем своём состоянии он не спал вовсе, он, вероятно, заскучал бы, если бы не заполнял часы сочинением кантри-песен. Некоторые из них вполне могли стать хитами; даже если бы этого не случилось, их всё равно стоило написать, потому что они наверняка вывели бы из себя его мать. Чтобы сочинять тексты, ему не нужны были ни ручка, ни бумага; чтобы складывать мелодии — ни гитара, ни пианино. У него был абсолютный слух: стоило ему подумать о нотах, и он их слышал. Он видел мелодии на нотном стане, а благодаря своей эйдетической памяти мог в любой момент вызвать перед внутренним взором эти линейки и ноты. За последние несколько дней он сочинил, среди прочего, «Я выпил себя из её сердца», «Обманщики не играют в карты на небесах» и «Накрой мой гроб звёздно-полосатым флагом». 30 Потрясённые тем, что произошло в доме Спенсера, амиго возвращаются в ресторан «У Адорно» обедать Заботливые нельсоновцы устроили в доме Спенсера грандиозный шведский стол, но трое амиго были слишком заняты, чтобы за пять часов своего пленения на этом мероприятии съесть хоть что-нибудь. Холодным чаем их поили без конца, но к двум часам дня им уже требовалось что-нибудь, что можно было бы пожевать. Хотя со времён их подростковых посиделок это место и превратилось из пиццерии в ресторан «У Адорно», с тех пор, как они ужинали здесь накануне вечером, оно не претерпело новых превращений — даже несмотря на то, что век стоял лихорадочно переменчивый. Насколько могла судить Ребекка, интерьер оставался точно таким же, как и меню. Вито в обеденную смену не работал. Их официанткой была голубоглазая блондинка по имени Габриэлла — во всяком случае, так хотело, чтобы вы думали, руководство. Поскольку вечером их ждали напряжённые занятия по нарушению закона, вина амиго брать не стали. Они заказали обед. Когда Габриэлла приняла заказ, она сказала: — Мисс Крейн, первые два сезона «Врагов» были лучшим, что тогда было по телевизору, и вы были просто великолепны в роли Сьюзи Пеппер. Вы точно заслужили свои «Эмми». Хотя сериал шёл уже семь сезонов, Ребекка была достаточно мудра, чтобы не спрашивать мнения о пяти остальных. — Это очень мило с вашей стороны. Вы прелестная девушка. Послушайте, дорогая, я ужасно любопытная несуйнос. Не скажете мне вашу фамилию? — Роккофино. — Габриэлла Роккофино. Полагаю, это ваша фамилия по мужу. — Нет. Я ещё не была замужем. Но я помолвлена. Он замечательный парень. Сальваторе Пассатемпо. Я хочу шестерых детей. — Уверена, так и будет, — сказала Ребекка. После того как Габриэлла Роккофино Пассатемпо принесла им колу и они остались в кабинке одни, Спенсер сказал: — Не хочу об этом спрашивать, Ребекка, но ничего не могу с собой поделать. — Спенсер, я уже говорила тебе: не знаю почему последние пять сезонов так и не дотянули до первых двух. — Нет. Я о том армрестлинге. — А что с ним? — Ты правда старалась или просто дала мне выиграть шесть раз из семи? — Не принижай себя. Ты большой, сильный художник, милый. — Это не ответ. — Хочешь совет? — спросил Бобби. — Нет, — сказал Спенсер. — Мне не нравится выглядеть слабачкой, амиго, — сказала Ребекка. — Я бы ни за что не стала специально сливать шесть раз из семи. — И сколько раз ты слила? Ребекка вздохнула и покачала головой. — У мушкетёров таких разговоров не бывало. — Ты слила пять раз, и на самом деле у меня была только одна победа? — Может, теперь ты всё-таки хочешь совет? — спросил Бобби. — Нет. — Милый, ты же помнишь, как мне пришлось зверски подкачаться, когда я играла медсестру Хезер в «Визге»? — сказала Ребекка. — Мне пришлось продолжать силовые тренировки ради двух сиквелов, и с тех пор я не прекращала. Спенсер вздохнул. — Значит, настоящих побед у меня не было, да? — Зато у тебя есть эта чудесная шляпа, — успокоил его Бобби. Ресторан «У Адорно» стал достаточно модным заведением, чтобы, помимо официантов и мальчиков, убиравших со столов, здесь появились ещё и подавальщики в ливреях. Этот нёс две тарелки, а Габриэлла — третью. Это был бледный рыжеволосый парень в веснушках, с бейджиком, сообщавшим, что его зовут Сильвио. У Ребекки возникло искушение спросить его фамилию, но она решила, что это наверняка окажется Ломбардо, или Пишотта, или, может быть, Корлеоне. Еда была вкусной. Они её съели. У Ребекки не было ни малейшей склонности описывать себе собственный обед ради усиления атмосферы этой сцены или по какой-либо иной причине. К тому времени как они закончили, три часа уже пришли и миновали, а с тех пор, как они встретились за завтраком в семь тридцать, сделано было немного. Они узнали о новом, усовершенствованном Мейпл-Гроуве и о его мирных, по-соседски любезных жителях, но это знание почти никак не продвинуло их в миссии по пробуждению Эрнеста Хернишена от проклятия приостановленной жизни и спасению е