катастрофе, с которой люди не могли справиться без посторонней помощи, — и все эти манипуляторы уже сидели на пляже на Таити, манипулируя разве что ромовыми коктейлями и делая вид, будто сроду о нас не слышали. Это, возможно, звучит цинично, а Спенсер по большей части не был человеком циничным, хотя некоторая способность к цинизму у него имелась — всё-таки он годами варился в мире изящных искусств. Мы не станем прерывать его в этот критический момент его попыток понять собственное прошлое, но, если бы прервали, он, вероятно, сказал бы нам, что не стоит ждать помощи от тех, кто уверяет, будто любит человечество и хочет его спасти, потому что это лицемеры, выставляющие свою добродетель напоказ, равнодушные ко всем или ненавидящие всех, кроме людей из ближайшего круга, а значит, спасение в тяжёлые времена зависит от тебя и от тех, кто тебя любит, — как было всегда и как всегда будет. Если подумать, скорее всего, всё это сказал бы Бобби Шэмрок, поскольку он человек слова. Спенсер, несомненно, верит в то же самое. Однако, будучи художником визуальным, он выражает и выстраивает свою философию в виде монтажа образов; чтобы создать их у нас на глазах, ему, пожалуй, понадобились бы недели. — Пастор Ларри, — повторил Бобби. — Давайте поедем и возьмём его, — сказала Ребекка. Когда они двинулись к коридору второго этажа, снизу кто-то окликнул: — Спенсер? Неужели это и правда ты? Спенсер, дорогой мальчик, ты там наверху? Узнав голос, Спенсер понял, что он и его амиго влипли. 27 Соседский визит Бесконечная, казалось бы, череда получасовых телевизионных ситкомов немало поведала об американских семьях и жизни в пригородах. Например, американцы необычайно остроумны и общаются стремительными репликами, пересыпанными удачными остротами. Жёны умнее своих мужей, но эти придурковатые парни всё же желают добра. В пригородах искоренены все болезни. Судя по тому, что показывают по телевизору, приходится предположить, что смерти там редкость, хотя время от времени кто-нибудь исчезает, и о нём больше никогда не вспоминают; ещё страннее то, что порой ребёнка или соседа заменяет совершенно другой человек с тем же именем, и все сговариваются этого не замечать. Всю взрослую жизнь прожив в большом городе, Спенсер лишь в одном не выносил телевизионных изображений современной жизни пригородов и маленьких городков: соседи там слишком редко сначала стучат и слишком бесцеремонно входят в дом и присоединяются к разговору. Во многих городах преступность так разрослась, а душевных болезней было столько, что, войди кто-нибудь без приглашения в чикагский дом Спенсера, он бы решил, что этот человек явился с насильственными намерениями, и поступил бы с ним соответственно, даже если бы это был сосед. Даже спустя столько лет он узнал человека у подножия лестницы. Это был мистер Торнберри, высокий, добродушный дядюшка на вид, которого все звали Торни. — Что вы тут делаете, мистер Торнберри? — А ты что тут делаешь, Спенсер? Я видел, как ты въехал в гараж, и сказал себе: «Вот те на, должно быть, он возвращается домой жить». Ты возвращаешься домой жить? Это было бы просто замечательно. Все на улице так обрадовались бы. Твоё место здесь, Спенсер. Мы все помним тебя в ковбойской шляпе, с водяным пистолетом, как ты носился по двору верхом на палке с лошадиной головой. Нерешительно спускаясь по лестнице, амиго за спиной, Спенсер сказал: — Как вы вошли? Я запер дверь из гаража. — Ключ у меня, разумеется. Когда дом стал твоим, ты позвонил из самого Чикаго в обслуживающую компанию, чтобы за ним присматривали, но забыл сказать им, чтобы дали ключ и мне. — Я не забыл. Я… — Ну конечно же забыл, сынок. Но я довольно скоро всё равно получил у них ключ. Они косят лужайку каждую неделю, дважды в месяц обходят дом, чинят всё, что требует починки, но они ведь не могут быть тут постоянно. Я их глаза и уши. Ни один бродяга сюда не вломится и не разобьёт лагерь, пока я на посту. Благослови их Господь, им нужен кров, и, может, они вовсе не хотят разнести дом своими наркотиками и оборванными немытыми собаками, которые, как и сами хозяева, мочатся где попало, но разруху они после себя оставляют знатную. Они приходят из-за пределов Мейпл-Гроува, но мы следим, чтобы надолго они не задерживались. Сойдя с лестницы в холл, Спенсер протянул руку, намереваясь попросить ключ. Торни принял этот жест за приглашение к рукопожатию, протянул руки, миновал ладонь и сгреб Спенсера в медвежьи объятия. Входная дверь распахнулась, и вошли две женщины, каждая с запеканкой в руках. Высокая, костлявая сказала: — Господи помилуй, это и впрямь ты, вылитый папаша, прости его Господь за всё, что он натворил. Низенькая и полная сказала: — Ты вырос таким красавчиком, хоть сейчас в певцы из лаунж-бара, Скунки. Торни расхохотался, выпустил Спенсера и сказал: — Помнишь это прозвище? Оно за тобой года два тянулось. — Нет. Я просто… — Тебе было пять лет, — сказал Торни, — хорошенький, как картинка. Было Четвёртое июля, и все собрались у меня на заднем дворе на барбекю. А ты ушёл к леску, нашёл там скунсёнка. Подумал, что это котёнок, и принёс показать всем. Господь ведает почему, но он позволил тебе пронести себя через весь двор, прежде чем окатил тебя своей вонью. За женщинами вошёл лысый мужчина с пышной белой бородой. В руках у него был двухгаллонный охладитель для напитков, который позже оказался полон холодного чая со льдом. — Добро пожаловать домой, Скунки! Глазам своим не верю, до чего приятно тебя видеть. * * * Бобби потерял Спенсера из виду: того с великой сердечностью поглотила толпа. В доме собралось человек сорок или пятьдесят, и все были в превосходном настроении. Всем не терпелось узнать о Спенсере всё теперь, когда он уже вырос. Был ли он когда-нибудь женат? С кем-нибудь ли встречается? Кто она? Чем он зарабатывает на жизнь? Искусством? Каким именно искусством? Слышал ли он когда-нибудь что-нибудь о Констанине? Поскольку Спенсер распродал большую часть вещей в доме ещё в старших классах, мест, где гости могли бы присесть, оставалось немного. Но это было и к лучшему, потому что сидеть им было некогда: все были слишком возбуждены, а кое-кто, похоже, явился вовсе не для того, чтобы сидеть, а чтобы суетиться, сновать туда-сюда и беспрерывно говорить. Большой кухонный остров был заставлен едой, которой хватило бы на сотню человек, причём с явным упором на выпечку. Стопки бумажных тарелок. Множество одноразовых пластиковых стаканов, вилок и ложек. Бумажные салфетки были украшены синими птичками по двум противоположным углам; в клювах они держали натянутую между ними ленту, на которой плавной вязью было выведено слово «Дружба». Спенсер был главным героем этого представления, но хотя Бобби жил у Пинчбеков в другом районе, нельсоновцы — так они называли себя, если жили на последнем квартале Харриет-Нелсон-лейн, — интересовались и им тоже. Некоторые из них знали, что он писатель, а ещё меньшее число читали кое-что из его книг, но куда больше их занимал Спенсер, потому что когда-то он сам был нельсоновцем и вот вернулся из безумного, жестокого Чикаго в этот маленький райский уголок. * * * Ребекку помнили ещё с тех времён, когда она одевалась так, чтобы казаться непривлекательной. Вспоминая впечатление, которое она тогда на них производила, они описывали её как «бедную диккенсовскую прачку, у которой и надеть-то нечего, кроме лохмотьев», как «какую-нибудь чокнутую старуху, что живёт в лесу и колдует», и как «ужасно, ужасно печальную беспризорницу». Всем хотелось знать, встречается ли она со Спенсером Трудавом. Нет, они просто друзья и по-прежнему близки. Тогда, может, она встречается с Робертом Шэмроком? Нет, они тоже просто амиго. Было ясно, что они знают: она знаменитая актриса, но никто из них не заговаривал ни о её долгоиграющем телесериале, ни о её кассовых фильмах. Она недоумевала, чем вызвана такая сдержанность, пока женщина по имени Эйда Сэмплс — лет под семьдесят, с добрым лицом, в уггах и бледно-голубом платье Mother Hubbard, с волосами, собранными в пучок, — не уловила её замешательство, не отвела в угол и не прошептала объяснение. — Они знают про твою мамашу и всех её Фернандо, про то, что она сама не понимала, кто мог быть твоим папашей, про то, что воспитывали тебя дедушка с бабушкой, и про то, какими мерзкими двуличными людьми они были друг с другом. Столько драмы, столько унижения и стыда — тебе и оставалось-то либо стать актрисой, чтобы как-то выразить свою боль, либо покончить с собой. — Именно, — сказала Ребекка. На самом деле она носила те наряды потому, что не могла справиться с ранней зрелостью собственного подросткового тела и с теми развязными мальчишками, которых оно к ней притягивало, — мальчишками, у которых были одни только руки да жадные ожидания. Но Эйде Сэмплс она этого не сказала, потому что больше всего на свете ей хотелось выбраться отсюда. — Просто знай, — продолжала Эйда, — каждый нельсоновец восхищается тем, чего ты добилась, несмотря на ту плохую карту, что тебе выпала. — Это очень мило, — сказала Ребекка. — Все ожидали, что ты либо станешь грязной, больной наркоманкой и будешь жить в канаве, либо, в лучшем случае, шлюхой. — Ну, — сказала Ребекка, — мне просто повезло, что, ну… с актёрством у меня всё получилось. — Здесь сейчас никто об этом не заговорит, — пояснила Эйда, — потому что все знают, какие актёры эмоционально нестабильные. Они не хотят случайно сказать что-нибудь о твоём детстве, что могло бы спровоцировать у тебя нервный срыв. — Как это заботливо. Эйда широко улыбнулась и с явным удовольствием кивнула. — О, тут, на конце Харриет-Нелсон-лейн, живут очень чуткие люди. Я просто хотела, чтобы ты знала: они вовсе не держатся отчуждённо. Они гордятся тем, что ты родом из Мейпл-Гроува. Они тебя уважают, жалеют и желают тебе только самого лучшего. — Я что, краснею? — Нет, дорогая. — И хорошо. 28 Страшные открытия Если бы его любимый автор песен не лежал сейчас наверху, в стене за откидной кроватью, Бобби-Шэм всерьёз подумывал бы подпалить шторы в гостиной, чтобы выкурить соседей-гостей из дома. Однако он не знал, сколько времени уйдёт на то, чтобы вывести эту т