Подумал, что это котёнок, и принёс показать всем. Господь ведает почему, но он позволил тебе пронести себя через весь двор, прежде чем окатил тебя своей вонью. За женщинами вошёл лысый мужчина с пышной белой бородой. В руках у него был двухгаллонный охладитель для напитков, который позже оказался полон холодного чая со льдом. — Добро пожаловать домой, Скунки! Глазам своим не верю, до чего приятно тебя видеть. * * * Бобби потерял Спенсера из виду: того с великой сердечностью поглотила толпа. В доме собралось человек сорок или пятьдесят, и все были в превосходном настроении. Всем не терпелось узнать о Спенсере всё теперь, когда он уже вырос. Был ли он когда-нибудь женат? С кем-нибудь ли встречается? Кто она? Чем он зарабатывает на жизнь? Искусством? Каким именно искусством? Слышал ли он когда-нибудь что-нибудь о Констанине? Поскольку Спенсер распродал большую часть вещей в доме ещё в старших классах, мест, где гости могли бы присесть, оставалось немного. Но это было и к лучшему, потому что сидеть им было некогда: все были слишком возбуждены, а кое-кто, похоже, явился вовсе не для того, чтобы сидеть, а чтобы суетиться, сновать туда-сюда и беспрерывно говорить. Большой кухонный остров был заставлен едой, которой хватило бы на сотню человек, причём с явным упором на выпечку. Стопки бумажных тарелок. Множество одноразовых пластиковых стаканов, вилок и ложек. Бумажные салфетки были украшены синими птичками по двум противоположным углам; в клювах они держали натянутую между ними ленту, на которой плавной вязью было выведено слово «Дружба». Спенсер был главным героем этого представления, но хотя Бобби жил у Пинчбеков в другом районе, нельсоновцы — так они называли себя, если жили на последнем квартале Харриет-Нелсон-лейн, — интересовались и им тоже. Некоторые из них знали, что он писатель, а ещё меньшее число читали кое-что из его книг, но куда больше их занимал Спенсер, потому что когда-то он сам был нельсоновцем и вот вернулся из безумного, жестокого Чикаго в этот маленький райский уголок. * * * Ребекку помнили ещё с тех времён, когда она одевалась так, чтобы казаться непривлекательной. Вспоминая впечатление, которое она тогда на них производила, они описывали её как «бедную диккенсовскую прачку, у которой и надеть-то нечего, кроме лохмотьев», как «какую-нибудь чокнутую старуху, что живёт в лесу и колдует», и как «ужасно, ужасно печальную беспризорницу». Всем хотелось знать, встречается ли она со Спенсером Трудавом. Нет, они просто друзья и по-прежнему близки. Тогда, может, она встречается с Робертом Шэмроком? Нет, они тоже просто амиго. Было ясно, что они знают: она знаменитая актриса, но никто из них не заговаривал ни о её долгоиграющем телесериале, ни о её кассовых фильмах. Она недоумевала, чем вызвана такая сдержанность, пока женщина по имени Эйда Сэмплс — лет под семьдесят, с добрым лицом, в уггах и бледно-голубом платье Mother Hubbard, с волосами, собранными в пучок, — не уловила её замешательство, не отвела в угол и не прошептала объяснение. — Они знают про твою мамашу и всех её Фернандо, про то, что она сама не понимала, кто мог быть твоим папашей, про то, что воспитывали тебя дедушка с бабушкой, и про то, какими мерзкими двуличными людьми они были друг с другом. Столько драмы, столько унижения и стыда — тебе и оставалось-то либо стать актрисой, чтобы как-то выразить свою боль, либо покончить с собой. — Именно, — сказала Ребекка. На самом деле она носила те наряды потому, что не могла справиться с ранней зрелостью собственного подросткового тела и с теми развязными мальчишками, которых оно к ней притягивало, — мальчишками, у которых были одни только руки да жадные ожидания. Но Эйде Сэмплс она этого не сказала, потому что больше всего на свете ей хотелось выбраться отсюда. — Просто знай, — продолжала Эйда, — каждый нельсоновец восхищается тем, чего ты добилась, несмотря на ту плохую карту, что тебе выпала. — Это очень мило, — сказала Ребекка. — Все ожидали, что ты либо станешь грязной, больной наркоманкой и будешь жить в канаве, либо, в лучшем случае, шлюхой. — Ну, — сказала Ребекка, — мне просто повезло, что, ну… с актёрством у меня всё получилось. — Здесь сейчас никто об этом не заговорит, — пояснила Эйда, — потому что все знают, какие актёры эмоционально нестабильные. Они не хотят случайно сказать что-нибудь о твоём детстве, что могло бы спровоцировать у тебя нервный срыв. — Как это заботливо. Эйда широко улыбнулась и с явным удовольствием кивнула. — О, тут, на конце Харриет-Нелсон-лейн, живут очень чуткие люди. Я просто хотела, чтобы ты знала: они вовсе не держатся отчуждённо. Они гордятся тем, что ты родом из Мейпл-Гроува. Они тебя уважают, жалеют и желают тебе только самого лучшего. — Я что, краснею? — Нет, дорогая. — И хорошо. 28 Страшные открытия Если бы его любимый автор песен не лежал сейчас наверху, в стене за откидной кроватью, Бобби-Шэм всерьёз подумывал бы подпалить шторы в гостиной, чтобы выкурить соседей-гостей из дома. Однако он не знал, сколько времени уйдёт на то, чтобы вывести эту толпу наружу, и как быстро огонь может перекинуться со штор на сам дом. Когда устраиваешь пожар, чтобы разогнать вечеринку, нельзя быть уверенным, что потом сумеешь быстро потушить его, едва последний гость уйдёт. Будь это роман, который он писал, он мог бы основательно изучить этот вопрос, но это был не один из его романов; это была реальная жизнь, подлинная история, разворачивавшаяся прямо сейчас, с участием реальных людей в чрезвычайных обстоятельствах. Он не мог просто остановить действие, сохранить документ, скопировать его на свой жёсткий диск Seagate Backup Plus и отправиться просвещаться насчёт поджога. С помощью нескольких ловких манёвров он выскользнул из толпы и отступил в прачечную, где мог остаться один за закрытой дверью. Ему нужно было сделать несколько упражнений на глубокое дыхание, чтобы сохранить ум и рассудок. Это помещение могло бы вызвать лёгкий приступ клаустрофобии, если бы Спенсер не продал стиральную и сушильную машины ещё на предпоследнем году старшей школы. Бобби дышал так глубоко, что его носовая перегородка и разные хрящи, прикреплённые к носовым костям, вибрировали со звуком, похожим на жужжание крыльев насекомого, словно он вдохнул пчелу. Однако пчелу он не вдохнул, потому что если бы он вдохнул пчелу, то чихал бы с яростной силой. Пробыл Бобби в одиночестве так недолго, что не успел ни снизить себе давление, ни улучшить работу мозга, как дверь открылась. Вошёл мужчина и сразу же закрыл её за собой. — Я Уоррен Вебер. А вы Роберт Шэмрок. — Возможно. — Не волнуйтесь. Я не затем пришёл, чтобы продать вам идею для романа. Я видел, как вы выскользнули из комнаты, и, пока там все отвлеклись, пошёл за вами. — Отвлеклись? — Фред Сэнфорд меряется со Спенсером руками, как бывало и тогда, когда ваш друг был подростком. — Сколько Фреду — семьдесят пять? — Семьдесят семь, а он всё равно побеждает. — Спенсер боялся Фреда, — сказал Бобби. — Он никогда не хотел мериться с ним руками, но выбора ему никогда не давали. — И сейчас тоже не дали. Я говорил вам, что меня зовут Уоррен Вебер? — Говорили. А это правда? — Ага. Мы с женой, Мэри Кейт, переехали сюда год назад. — Для этого района вы молоды. — Мы живём не на этом квартале. Наш дом — последний на квартале перед этим. — Значит, вы не нельсоновец. — В том-то и дело. Нельсоновцы хотят расширить свой клуб на следующий квартал — на наш. — Это клуб? — Это нечто. — Уоррен Вебер выглядел так, будто шёл по самому краю пропасти. Когда зрители, наблюдавшие за армрестлингом, разразились криком, он вздрогнул и посмотрел на дверь, словно подумывал удрать. — Простите, я отнимаю у вас время. — Нет, всё в порядке. Мне интересно. Вебер перевёл взгляд с бездны на Бобби. — То есть… я правильно понимаю, что вы не нельсоновец? — Я вырос на другом конце города. — Но вы стали другом Спенсера. — У нас было много общего. Городок маленький. Другой его конец не так уж далеко. — Да, но он-то был нельсоновцем. У вас было много общего с нельсоновцем? — Тогда никаких нельсоновцев не было. Сегодня я вообще впервые о них слышу. — Ладно, хорошо, но семья Спенсера жила на этой улице. Он здесь вырос. — Всё немного сложнее, — заверил его Бобби. — Во всяком случае, он уехал отсюда давно и быть здесь не хочет. Вебер кивнул, прикусил нижнюю губу и дёрнулся, когда толпа снова приветствовала старческую атлетическую доблесть Фреда Сэнфорда. — По-вашему, бывает чрезмерное дружелюбие? — Да, даже когда от него больно, — ответил Бобби. Когда Вебер посмотрел на него пустым взглядом, Бобби сказал: — Простите. Я иногда люблю поёрничать. По-моему, бывает что? — Чрезмерное дружелюбие. — Этот район всегда был очень сплочённым. — Это уже не просто сплочённость, — сказал Вебер. В широко раскрытых радужках его голубых глаз темнели зрачки — слишком большие для таких обстоятельств, будто свет в прачечной был слабее, чем казался. — Тут что-то большее. Бобби сказал: — По-моему, тогда всё же не до такой степени. Если вы не хотите быть нельсоновцем, так и скажите им. — Мы говорили сто раз. Они не принимают отказа. Если отклоняешь приглашение, они присылают цветы, или конфеты, или домашнее печенье. Эти люди настойчивые, напористые, неотступные . Я подумал, может, вы знаете… — Что знаю? — Как с ними быть. — Если вас это так беспокоит, может, вам стоит переехать. — Мы бы переехали, если бы могли. Но у нас ипотека на два пункта ниже нынешней ставки. Дом по нынешним процентам нам не потянуть. — А чем вы зарабатываете? — Я код пишу. И жена моя пишет код. Компания разрешает нам работать из дома, потому что мы пишем отличный код и укладываемся в сроки. Раньше нам казалось, что работать из дома — это так круто. Но нельсоновцы знают, что мы здесь. — Он схватился обеими руками за голову, будто череп мог треснуть от давления, под которым он находился. — Мы дома, всегда дома, и они это знают . Бобби подумал, не преувеличивает ли Вебер невыносимость нельсоновцев и не является ли он просто драматизатором. — Не знаю, что и думать. Вебер убрал руки с головы и повернул их ладонями вверх, словно хотел сказать: Вы не поним