, тут всё не так просто, мне нужна помощь. — Но мы любим Мейпл-Гроув. Тут так красиво, так чисто. Мы никогда не видели такого чистого городка, чтобы нигде ничего не было в запустении. Здесь нет преступности. Это самое безопасное место в мире. — Преступность есть везде, — сказал Бобби. — Только не здесь. Я знаю, звучит безумно, но только не здесь. Здесь не было убийств уже четырнадцать лет, ограблений — почти тринадцать. Ни краж со взломом. Ни магазинных краж. Ни превышения скорости. Ни вождения в пьяном виде. Даже мусор никто не бросает, ради всего святого. В полицейском управлении осталось всего четыре офицера, и оружия они больше не носят. Ездят по городу, помогают людям с проколотыми шинами и заглохшими машинами. Помогают старушкам грузить покупки в автомобиль. Часами ищут сбежавшую собаку. Полгода назад я потерял бумажник. Один человек его нашёл и решил, что бумажник слишком уж потрёпанный. Так он купил новый бумажник и принёс мне оба. И наотрез отказался взять деньги. Сначала Бобби решил, что Уоррен Вебер — человек полуневротический, в целом безобидный, если только его не перевозбудить. Теперь же он понял, что этот человек — нечто совсем иное. Вебер был одним из тех эпизодических персонажей, чья ограниченная задача — сообщить главному герою важные сведения. (Бобби был не настолько эгоцентричен, чтобы считать себя единственным и неповторимым протагонистом этой истории Мейпл-Гроува. Однако самосознания у него хватало, чтобы понимать: он — один из ведущих персонажей в ансамблевом составе; при всей его поразительной скромности для писателя его масштаба этой роли ему было достаточно). — Даже если все в городе вдруг стали святыми, — сказал Бобби, — преступники ведь всё равно должны приезжать извне, пытаться сбывать наркотики, устраивать вооружённые налёты, мошенничать. — Да, но некоторые раскаиваются ещё до того, как что-нибудь сделали. Одиннадцать лет назад какой-то парень по имени Нед Сакер приехал из северной части штата с головорезами по имени Тёрпин и Невисон, чтобы ограбить Первый национальный банк. Нед был, по его собственным словам, «жёсткой мелкой лаской», молодым человеком, уверенно шедшим к преступной жизни. Через три часа после того, как они заселились в мотель по фальшивым документам, Нед, рыдая, явился в полицейское управление и признался в их намерениях. У Тёрпина и Невисона были старые, давно открытые ордера. Их отправили в те юрисдикции, где они совершали преступления, там судили и посадили. Неда направили в программу альтернативного урегулирования, и он остался здесь, в Мейпл-Гроуве. Устроился на работу. Получил повышение. Женился на местной девушке. Занялся продажей недвижимости. Купил дом. Он и нам с Кейт продал дом. Почему он сделал то, что сделал, — и признание, и всё остальное, — он объяснить не может. В этом городе много такого. — Если всё это правда, — сказал Бобби, — то это странно. Вебер кивнул. — Странно, но, должен признать, в чём-то чудесно. Обратная сторона всей этой чудесности — нельсоновцы. Беда в том, что, когда чудесности слишком много, она начинает действовать на нервы. — А что ваша жена обо всём этом думает? Лицо Уоррена Вебера опало — не совсем свалилось у него с головы, но тяжесть его отчаяния стянула черты в мрачное выражение, говорившее о том, что он, возможно, уже близок к полной потере надежды. — Поначалу Кэти это всё пугало, но постепенно она привыкла. Раз в неделю играет с дамами в бридж. Вступила в их книжный клуб. Всё время говорит о «нашем особенном районе, нашем особенном городе, нашей особенной жизни», всё в таком духе. — На глазах у него выступили невыплаканные слёзы, а рот обмяк. — Я боюсь… боюсь, моя Кейт, моя Кэти… боюсь, она изменилась, потерялась, исчезла . — Ну, не знаю, — сказал Бобби, — но, по-моему, похоже, что она просто счастлива. — Да? Вам так кажется? Я не знаю. Иногда мне кажется, что проблема во мне. А потом бывает момент, когда Кэти выглядит… не счастливой, не просто довольной. Она выглядит оглушённой, как робот. — Не уверен, что понимаю, о чём вы. — Она кажется одурманенной . Но это не так. Я весь дом перерыл в поисках запрещённых наркотиков. Ничего нет. В конце концов я перестал искать, потому что мне стало стыдно шпионить за ней, будто она какой-нибудь подросток, связавшийся с дурной компанией. В последнее время бывают дни, когда я почти об этом не думаю. Слишком выматывает. Бывают дни, когда нельсоновцы приглашают меня четвёртым на гольф, и мужики там весёлые. Всё кажется таким естественным. Сегодня, когда я услышал, что Спенсер возвращается, я сбегал в пекарню, купил две дюжины эклеров к вечеринке в честь возвращения домой. — Он умолк, моргая в недоумении, словно только сейчас осознал, что сделал. — Я никогда не встречал Спенсера, но мне хотелось дать ему понять, как все мы рады его возвращению. Потом мы с Кэти пошли через дорогу с эклерами, и я увидел вас. Увидел, как вы смотрите на всех. — И как же? — Как человек, которому всё происходящее кажется чем-то средним между абсурдом и тревогой. И, глядя на вас, я вроде как… начал приходить в себя. Понял, что сам становлюсь частью этого. Вам не кажется, что тут происходит нечто куда большее, чем просто странность? Не кажется? Неужели не кажется? — В каком смысле «большее»? — Что-то жуткое, пугающее, опасное. Вам не кажется, что в том, что здесь, по-видимому, происходит, есть нечто угрожающее? В Уоррене Вебере что-то изменилось. Будучи персонажем проходным, он не был обязан развиваться логически, и всё же растерянность с него словно слетела — как будто она была притворной. Тёплое, умоляющее выражение глаз сменилось жёстким взглядом. Он больше не излучал нервозность и неуверенность, а казался готовым к какому-то действию. — «Угрожающее» — довольно сильное слово, Уоррен. Вебер сказал: — Ну да. Но бывают моменты, когда я чувствую угрозу. Если я так себя чувствую, не следует ли мне обратиться к властям? Не здесь, в Мейпл-Гроуве. Может быть, в полицию штата? По коже на затылке у Бобби пробежал холодок. Он вдруг убедился, что его допрашивают, и что, если он подтвердит точку зрения Уоррена, тем самым подпишет себе смертный приговор. — Правда? В полицию штата? Из-за кризиса среднего возраста? — Тут нечего стыдиться. Говорят, все мужчины рано или поздно через это проходят. И вы неверно меня поняли, если решили, будто я считаю эту стихийную вечеринку абсурдной или тревожной. Она меня очаровывает, — безо всяких угрызений совести солгал Бобби. — Очаровывает? — Ещё как. Когда придёт день, и я перестану ездить по свету в поисках материала и вдохновения, я вернусь домой, в Мейпл-Гроув, и осяду здесь. Всё такое красивое, преступности почти нет, соседи такие ласковые и заботливые — что может быть привлекательнее? На лице Вебера появилось подозрение. — Когда вы выскользнули с вечеринки… — Я не был здесь двадцать лет. Неправильно запомнил планировку дома и решил, что это гостевой туалет. — Решили, что это гостевой туалет? — Совершенно верно. — То есть ничего отталкивающего в тех людях там вы не находите? — Боже упаси, нет. Они очаровательны. Вам, должно быть, слишком тяжело даются эти дедлайны по написанию кода, Уоррен. — Наверное, да. Иногда я сижу за работой по семь дней в неделю. — Одна работа без отдыха делает Джека слегка невротиком. Чего это мы тут копаемся? Пойдёмте туда, где весело. Так же доверчиво, как того требовала его ограниченная функция в этой причудливой истории, Уоррен Вебер улыбнулся. Напряжение покинуло его. Радужки сузились, а зрачки стали меньше — какими им и следовало быть при ярком свете прачечной. В остальной части первого этажа праздник бушевал вовсю. Нельсоновцы приняли Бобби так, словно видели его и наслаждались его обществом каждый день своей жизни — а может, и ещё до того. Они хлопали его по спине, обнимали, трепали за щёки и предлагали холодный чай, пока он пробирался сквозь толпу в поисках своих амиго. В гостиной, окружённые оживлёнными зрителями, Спенсер и Ребекка сидели на складных стульях за маленьким круглым столом и мерились руками. 29 Эрни за откидной кроватью Он был почти уверен, что не умер. Ни Бога, ни хотя бы святого Петра он ещё не встретил. Если он и вправду умер, чего тогда все тянут? Эрни не знал, какой окажется загробная жизнь, — этого никто не знает, — но он был уверен, что она не может быть гигантским бюрократическим бардаком вроде правительства Соединённых Штатов, где миллионы умерших валяются в состоянии приостановленной жизни, дожидаясь, когда клерки вернутся из комнаты отдыха, где болтают о своих сплетнях, чтобы бумаги наконец провели по инстанциям, а толпы новоприбывших душ поднялись и были отправлены в тот уголок Рая, который им назначен. Он ничего не чувствовал, не видел, не обонял и не ощущал на вкус. Можно было бы подумать, что он испуган или хотя бы тревожится и теряет терпение, но нет. Хотя он не слышал ничего из того мира, где прожил тридцать пять лет, время от времени с ним заговаривал один из двух голосов. Голоса были успокаивающие, музыкальные: один мужской, другой женский. Они уверяли его, что с ним всё хорошо и со временем всё будет в порядке. Это были голоса Прозака, поддерживавшие в нём ровное спокойствие и терпение. Изредка вторгался и третий голос — низкий, грубый, зловещий. Он был не дружелюбен, как два других. Он говорил вещи вроде: «Ты принадлежишь нам, никчёмный червяк», и «Мы завладеем твоим мозгом», и «Мы перебьём всех тебе подобных, навалимся на вас и сожрём живьём изнутри». Поскольку в нынешнем своём состоянии он был лишён возможности убежать и спрятаться, эти словесные атаки, конечно, тревожили бы Эрни, если бы неведомый источник угроз неизменно не умолкал посреди очередной тирады — словно кто-то его отключал или лишал площадки для выступления. Сразу после этого один из двух успокаивающих голосов уверял его, что его любят, что он в безопасности и настолько ценен, что ему никогда не дадут страдать. Ему говорили, что угрожающее присутствие — «иного генотипа, чем мы», что бы это ни значило. Его уведомляли, что этот грубый голос принадлежит существам, которые «на тысячелетия моложе нас и менее мудры, лишены и разума, и средств, чтобы осу